БУБОНЫ СВОИМИ РУКАМИ

Фото мастер-класс: как сделать бубон (помпон)

Почти каждая рукодельница, заканчивая вязание очередной вещи для ребенка, сталкивается с вопросом: как сделать бубон (помпон)? Но ведь это очень просто! Наши фотографии во всех подробностях продемонстрируют вам процесс изготовления бубона.

Итак, прежде чем начать что-либо создавать, необходимо запастись терпением и материалами.

Небольшое отсупление: далее по тексту везде используется слово бубон, хотя на самом деле такое шарообразное ниточное украшение называется помпоном. Но большинство населения это знают под именем — бубон.

Как сделать бубон

Для изготовления бубона вам потребуются: пара картонных кругов с вырезами, ножницы, нитки. Примерные габариты готового бубона можно оценить по толщине колец для намотки и их диаметру. Рекомендуем не делать слишком маленькое внутренне отверстие, так как будет очень сложно наматывать нить на кольцо. Берем кусок плотного картона, складываем его пополам и вырезаем круг, диаметром, например 5см. Внутри полученных круглых заготовок вырезаем второй круг диаметром 2-3см. В этом случае готовый бубон будет диаметром около 4-5см. Далее вырезаем сектор в кольцах, через него мы будем осуществлять намотку нити.

На одно из колец размещаем крепкую нить (можно вдвойне), эта нить будет стягивать все ворсинки будущего бубона, и накрываем вторым кольцом.

Берем полученную конструкцию так, чтобы не выпала стягивающая нить, и, придерживая край намоточной нити, начинаем аккуратно наматывать будущий бубон. При намотке не забывайте, что нельзя потерять (намотать) концы стягивающей нити, они должны всегда оставаться свободными.

Продолжаем наматывать, равномерно распределяя витки по всей длине заготовки. От этого будет зависеть, насколько равномерно будут торчать ворсинки. Вот видите, сделать бубон — это совсем не трудно, уже осталось совсем чуть-чуть.

После плотной намотки обрезаем нить с клубка. Должна получиться вот такая заготовка, как на фото ниже.

Вот тут вам понадобятся острые ножницы, лучше маникюрные. Но можно использовать и лезвие от бритвы или канцелярского ножа для бумаги. Главное – безопасность! Ведь вам не понравится бубон, испачканный вашей кровью.

Ножницами разрезаем намотанные нити с краев заготовки, запустив лезвие между картонок.

Нити могут начать выпадать, поэтому нужно свободные концы стягивающей нити завязать на 2-3 узла, очень туго, чтобы не выпадали ворсинки из будущего бубона.

После того, как узел готов, продолжаем разрезать остальные нити бубона.

По окончании разрезания можно вынимать бубон из картонки. Если ворсинки торчат не равномерно – встряхните бубон, чтобы их распушить. При необходимости можно чуть постричь некоторые ворсинки бубона, чтобы он имел форму шара.

Поздравляем! Ваш красивый бубон готов. Осталось его закрепить на нужном месте и радоваться своей победе. Теперь вы с гордостью и достоинством сможете пояснить всем желающим, как сделать бубон.

Особо красиво могут смотреться бубоны, намотанные из ниток разных цветов, например из остатков пряжи, из которой вы вязали вещи. В таком случае нужно сделать меньше витков при намотке, ведь вы мотаете не одну нить, а сразу несколько.

Обновление от 12 ноября 2022.

Чем еще можно разрезать нити бубона?

Вчера вечером пришлось изготавливать довольно маленькие бубоны для шапочки ребенку. Столкнулись с тем,что разрезать нити ножницами очень не удобно и долго.

Макетный нож поможет разрезать нити бубона

Но у нас оказался еще в наличии макетный нож. См. фото. Сразу обращаем внимание, что он очень острый и работать с ним нужно осторожно!

Разрезание нитей бубона макетным ножом

Все очень просто, вставляем лезвие ножа между картонками и разрезаем плавными движениями. Нити получаются с ровными краями и не вываливаются из общего мотка. Возможно, поможет еще и канцелярский нож для бумаги, но там лезвие не настолько острое и удобное.

Спасибо за внимание. Удачной вам работы и красивых бубонов (помпонов).

Просим свои отзывы, пожелания и комментарии писать нам в форме ниже. Нам очень важно ваше мнение.

3 комментария читателей статьи «Фото мастер-класс: как сделать бубон (помпон)»

Хороший м.к., все понятно что и куда вставить и как!) только вот не поняла как расщитать нужный размер бубона, но это наверное с опытом придет!) Спасибо мастеру, то что искала!

Читать онлайн Сокровище государя [litres]. Посняков Андрей Анатольевич.

За дальним лесом садилось солнце. Угасало, растекалось пожаром по смолистым вершинам елей, вытягивало по опушкам длинные черные тени. Еще немного – и наступит, упадет тьма, накроет весь лес плотным черным покрывалом, таким, что не видно ни зги. В темно-голубом, темнеющем небе уже загорелись, вспыхнули первые белесые звездочки, а вот настоящей луны не было, лишь огрызок месяца, похожий на кривую татарскую саблю, зацепился за вершину старого дуба да так и висел, тощий, прозрачный, хиленький, ничего особо не освещая – толку от такого, ага!

Сидевшая на толстой ветке сова вдруг насторожилась, зыркнула взглядом и, к чему-то прислушавшись, шумно забила крылами, поднялась, полетела куда-то в самую чащу. И правильно – на узкой лесной дорожке, из-за поворота, заросшего старым ольховником, показались всадники в коротких кафтанах. Все при саблях, у кого-то и «берендейки» через плечо. «Берендейка» – перевязь через плечо с подвешенными принадлежностями для заряжания пищалей, пенальчиками с пороховыми зарядами, сумкой для пуль, пороховницей – вещь в бою да походе удобная, воинским людям без нее никак.

Всадники ехали на рысях, не шибко торопясь, но и поспешая: как волчья сыть – нога за ногу, сопля за щеку – по дороге не волочились. Впереди – дюжина на сытых конях, сразу за ними – крытый возок на смазанных дегтем колесах. Четверка лошадей, кучер – здоровущий мужик с окладистой кудлатой бородою. Крыт возок дорогой узорчатой тканью, сразу видать – не какой-нибудь там торгашина-купчина едет – боярин!

Позади возка – снова всадники: кирасы, палаши, пистолеты, у кого – и каски железные, называемые иностранным словом «морион». Рейтары! Из полков «нового строя», что на немецкий манер устроены и не так давно на земле русской заведены. Командиры у них опять же по-заморски обозваны – никаких тебе воевод, сотников: капитаны, майоры, полковники! Есть и иностранцы, ну, а в большинстве – русские все, из московских дворян.

За рейтарами, растянувшись, шло пешее воинство – бородачи-стрельцы. Кафтаны длинные, красные, тяжелые пищали на плечах, еще и бердыши, сабли – славное воинство! Идут – любо-дорого глянуть, лишь берендейки гремят в такт шагам. Раз-два, раз-два, левой…

– А ну, молодцы… Песню запе… вай!

Грянули молодцы дружно:

– Ой ты, гой-еси, православный царь! Православный царь, повелитель наш.

Громко запели стрельцы. Разнеслась удалая песнь по всему лесу. Тут уж не только сова, тут и зайцы из кустов повыскакивали, и волки хвосты поджали.

– Славно поют, – один из скакавших впереди воинов хмыкнул, сдвинув на затылок шапку.

Молодец – хоть куда. Высок, красив, строен. Весь из себя этакий крепкий, жилистый. Из-под темно-русой челки синие глаза сверкают, борода расчесана, а взгляд такой… начальственный взгляд, как и положено командиру.

Звали молодца Никита Петрович Бутурлин, и было ему двадцать шесть лет. Не женат еще, не пристатилось, да и родители померли давно. Батюшка, мелкий помещик – «беломосец» – земли северной, тихвинской, иконой своей славной, оставил сыну в наследство чуток землицы с деревенькой Бутурлино и «со людищи» в количестве тридцати пяти душ, из которых большая часть – девки да бабы. Ну и вот, боевые холопы, вон они, скачут чуть позади, рядом. Чернявый осанистый Семен, чем-то похожий на медведя, слева от него – рыжий Ленька, чуть позади – совсем еще юный Игнат… Вот и все помещика Бутурлина воинство! Явился на службу, как наказано – «конно, людно, оружно». Ну, а что людишек маловато – так то не Никиты вина. Не совсем еще оправилась матушка Русь после страшной Смуты, много людей бедовало. Не только простолюдины, но и мелкие дворяне впали в страшную нищету, такую, что многие даже запродавали себя в холопы.

Ну, до Никиты Петрович такое, слава Господу, не дошло, хотя и он, что греха таить, подрабатывал лоцманом, проводил торговые суда от посада тихвинского до самого Варяжского моря, и иногда – в Стокгольм-Стекольну. Так бы и перебивался, кабы не начавшаяся недавно война со шведами – вот уж тут Бутурлин себя проявил, без него вряд ли бы славный город Ниен так уж быстро взяли. Воевода, князь Петр Иванович Потемкин, так прямо и сказал: «Без тебя б, Никита, столько бы кровушки пролилось!» Так вот…

С тех славных пор минуло что-то около месяца, война только еще разворачивалась, зачиналась, и Никита Петрович оставался при воеводе. Если считать по-немецки, шел июль одна тысяча шестьсот пятьдесят шестого года от Рождества Христова. Князь-воевода Потемкин с большой охраною ехал нынче в смоленские земли, недавно отвоеванные у поляков. Ехал не в сам град Смоленск, а чуть западнее, на полночную сторону – к верховьям Двины-реки, где молодой воевода Семен Змеев, еще по зиме заложив верфь, выстроил тысячу стругов. Струги нужны были для скорого похода на Ригу – как раз по Двине-Даугаве и плыть. Рига принадлежала шведам, и царь-государь Алексей Михайлович намеревался ее воевать, что было бы на руку для всей русской торговли. Да и что сказать, слишком уж зарвались свеи – все Варяжское (Балтийское) море своим «шведским озером» сделали! В Риге – шведы, в Ревеле – шведы, в Нарве – они же, вот хоть устье Невы-реки князь-воевода Потемкин для государя отвоевал (с господина Никиты Бутурлина помощью). Ну, кто в Ниен пробрался да вызнал всё? Он, он, Никита! За что и получил в награду шестьдесят талеров, именуемых на Руси ефимками. Деньги хорошие, такое жалованье, пожалуй, только полковники получали… да еще приказные начальники – дьяки.

На те деньги Никита задумал выстроить вокруг деревни своей крепкий тын! Пушки завезти… хотя бы кулеврины, да людишек еще прикупить, лучше бы мастеровых, справных…

Задумал… да вот покуда некогда было. Война!

– Далеко до села еще? – повернувшись в седле, Бутурлин бросил взгляд на проводника Тимофея – местного мужика из артельных, плотников. Бродяга, если уж так-то – бобыль.

– А версты четыре осталось, – пригладив пегую бороденку, Тимофей потрепал лошадь по гриве. – Что, Каурка, поди, устала?

– С чего ей уставать-то? – громко захохотал едущий рядом Семен. – Не так уж мы и гоним.

– Гнать-то не гоним, да, – проводник согласно потряс бородою. – Однако с утра уж верст двадцать проехали. Один раз всего и отдыхали.

– Ничего, в селе отдохнем! – хмыкнул Никита Петрович. – Раз уж, говоришь, четыре версты… Скоро!

– Никита Петрович! Господи-и-и!

Вырвавшийся вперед Игнатко вдруг осадил коня, да так резко, что едва не вылетел из седла. Вскрикнул, обернулся, указал рукой куда-то на обочину…

Бутурлин поспешно поворотил коня… и перекрестился, увидев рядом, в кустах, изрубленные буквально на куски трупы! Две юные девушки… почти нагие, в одних рубашонках, босиком… Вот страсть-то! Верно, снасильничали, устроили «толоки»… Но зачем так-то? Вон, горло рассечено – голова почти срублена… Да и кисть руки у второй еле держится…

Заинтересовавшись ранами, Никита Петрович спешился, наклонился… Да, явно разрублены кости! Видно, какой-то черт забавлялся с девами – силушку свою темную показывал! Истинно – черт, дьявол! А кровищи-то, кровищи вокруг…

Зло сплюнув, Бутурлин обернулся к слугам:

– Семка, давай к воеводе! Хотя нет. Сам доложу.

Вскочив в седло, Никита погнал лошадь к возку, выкрикнул, едва только подъехал:

– Дурные новости, княже!

– Что еще? – откинув полог, из кибитки выглянул круглолицый боярин в наброшенной поверх кафтана епанче, с окладистой, тщательно расчесанной бородою и неожиданно острым взглядом небольших, глубоко посаженных глаз. Собственной персоною Петр Иванович Потемкин – воевода и князь.

Резко оборвалась удалая стрелецкая песня…

– Две младые девы, убиты и нази, – по-военному четко доложил молодой дворянин. – Раны, господине, весьма занятные…

– Так-так, – Потемкин вскинул брови. – И что там занятного?

– Обычно так бьют моряки! – ни капли не сомневаясь, пояснил Бутурлин. – Тяжелой абордажною саблей.

– Ага… – пригладив бороду, князь почмокал губами. – Ну, в этом ты разбираешься, помню… А где тела?

Петр Иванович не поленился, выбрался из возка и самолично осмотрел трупы. Почмокал губами, покачал головой, да, сдвинув на затылок шапку, почесал темную, тронутую на висках сединой шевелюру:

– Молоденькие совсем. Юницы… Руки и пятки грубые – знать, крестьянки. И какому ироду понадобилось их убивать? Сегодня убили-то, и не так давно… вон, кровь едва запеклась… Та-ак… Лес прочесать мы до темна не успеем… Тогда завтра! Посейчас же дев этих – в обоз. Завтра и похороним в этом, как его…

– Плесово, княже, – подсказал Никита.

Плесово – так называлось село, где была устроена верфь и куда нынче добирался воевода Потемкин. Ехал не просто так, не новыми стругами любоваться, просто уже совсем скоро в Плесово должен был явиться сам государь Алексей Михайлович. Царь лично занимался подготовкой рижского похода и даже собирался возглавить войско. Вот-вот приедет – и в поход! И – горе Риге, горе – Лифляндии!

Что же касается Потемкина, то тот должен был получить указание относительно его собственной армии, той, что захватила Ниен. Что дальше-то делать? Стоять в Орешке? Или идти воевать Выборг? Людей, конечно, для такого похода маловато, но как велит государь, так и будет. Хоть Выборг возьмем, хоть Стокгольм!

Неожиданно улыбнувшись, князь покивал:

– Да, Плесово… А сейчас мы где ночуем?

– В каких-то Жданках, княже.

– Да нет… И церкви там нету.

– Тогда дев несчастных везти до Плесово. Там погребсти. Да и… может, из родных кто опознает? Ну, что стоишь, сотник? Двигаем дальше!

Вытянувшись, Бутурлин снова взметнулся в седло. Звание сотника он тоже получил после взятия Ниена и ныне возглавлял передовой отряд, командуя сотней головорезов из таких же, как и он сам, небогатых провинциальных (городовых) дворян да детей боярских. При каждом помещике имелись боевые холопы, у кого больше, у кого меньше, но у каждого – небольшой отрядец. Все, как и должно – «конны, людны, оружны». Вот-вот получат и жалованье – с царем едет на верфи солидный обоз!

Жалованье это хорошо… Никита Петрович подогнал коня – в Жданки надобно было успеть засветло, а скорость всего воинства зависела от авангарда. Жалованье… Каждому служилому дворянину полагалось по пять рублей в год, а Бутурлину, как сотнику, и все восемь! Деньги не такие уж и большие, один боевой конь стоил десять рублей. Не в деньгах, конечно, дело – в землице. Коль подсуетиться, так Поместный приказ, по воеводы слову, может и еще землицы начислить. К примеру, покойного соседа, боярина Хомякина земли… ну, то озерцо, которое спорное. Князь Петр Иваныч, к слову сказать, давно тот вопрос разрешить обещался. Не забыть бы напомнить, ага.

Пока молодой помещик занимался ратными делами, хозяйством на его землях заправляла юная ключница Серафима, дева, несмотря на возраст, умная, ушлая, да в придачу еще и красивая – не оторвать глаз! Стройный стан, грудь упругая, коса светлая девичья, ресницы долгие, пышные, трепетные, очи же – ярко-голубые… как у давнишней пассии Никиты Аннушки Шнайдер, дочки богатого купца из Ниена. Ах, Анна, Анна… Целовались ведь когда-то, ага. Однако уже около года как увез Аннушку в Ригу мерзкий ее женишок Фриц Майнинг! Увез, увез, гад ползучий… И как теперь Анну из Риги добыть? Поехал бы, на корабле бы поплыл – вызволил бы… Кабы не война, не дела государевы да не служба ратная.

Впереди, за кустами, показались тусклые огоньки – за затянутыми бычьими пузырями оконцами крестьяне уже зажгли лучины. В деревне насчитывалось пяток изб, каждая огорожена невысоким забором. Во дворах виднелись сараи и прочие постройки, обязательный колодезный сруб с высокой жердиной – «журавлем». Почуяв чужих, у ворот заблажили, залаяли псы.

– Это твои Жданки? – оглянулся Бутурлин.

Проводник тотчас же закивал, заулыбался:

– Да, да, они и есть. Вон и староста бежит уже…

И впрямь, завидев вооруженных всадников, из крайней избы выбежал длиннорукий мужик с мосластым лицом и рыжеватою бородою. Подбежав ближе, мужик снял с головы треух и бухнулся на колени прямо в дорожную пыль:

– Нетути у нас ничего, люди добрые! Одначе кой-что по сусекам соберем. Токмо деревню не жгите!

– Это с чего ты взял, что мы будем ее жечь? – презрительно хмыкнул Никита Петрович. – Была нужда, однако.

– Мы свои, Антип, – наконец, вставил слово проводник Тимофей. – Меня-то ты не признал, что ли?

– Тебя-то признал, – прижав треух к груди, староста опасливо прищурился. – А вот с тобой кто…

– Мы – князя-воеводы Петра Ивановича Потемкина войско! – Бутурлин горделиво выпятил грудь. – Сам князь здесь. А я – его сотник. Так что, борода многогрешная, давай-ка тут не блажи, а веди князюшку на ночлег, в избу. Также сотников да десятников по избам размести. Остальным покажешь, где табором встати можно. Понял, борода?

– Понял! Как не понять, господине?

Обрадованно перекрестившись, староста Антип бросился обратно к избе, закричал, замахал руками:

– Овдотья, девки… эй… Стол накрывайте, ужо! Гуся, гуся режьте…

Сам князь с рейтарским полковником и начальным стрелецким воеводою расположились на ночлег в избе старосты, тут же, во дворе разбили шатры и слуги, запалили костер, чего-то варили, жарили, бросая кости собакам, опасливо забившимся в свои будки. Рейтары разбили шатры на лесной опушке, средь пахучих трав, чуть поодаль разложили костры стрельцы, а уже за ними – служилые: дворяне да дети боярские со своими людьми.

Вкусно запахло похлебкой: варили из вяленого мяса, заправляя для густоты мукой. Бутурлин, как и положено сотнику, устроился в дальней избе, большой и полной народу. Пока ужинали, все время сновали туда-сюда какие-то бабы, девки в глухих темных платках. Приносили еду и питье, уносили посуду, о чем-то вполголоса переговаривались, искоса поглядывая на постояльцев – Никиту Петровича и двух рейтарских капитанов. Один из господ офицеров оказался немцем из Бремена, второй – француз, но немецкую речь знал сносно. Так и общались, да, поужинав, сели перекинуться в карты. Наскоро, ибо подниматься завтра нужно было рано, с зарею.

Поначалу игра особо не ладилась – немец все никак не мог привыкнуть к мастям. Они ведь в каждой стране – наособицу. Во Франции, как и на Руси-матушке – черви, бубны, трефы, а вот в немецких землях не так – там то желуди, то фрукты какие-то, поди пойми.

В рейтарском обозе имелся бочонок пива, его и выпили, вернее сказать – допили, как раз и игра стала ладиться. У хозяина избы, местного крестьянина Фрола, мужика, по всему, не бедного, нашлась медовуха – стали пить и ее, оказалось – забористо! Захмелев, Никита Петрович не на шутку раздухарился, кидая карты на стол с неописуемым азартом… и, только проиграв запасное седло, притих да принялся широко зевать, закрывая рот рукою и поминутно крестясь на висевшую в углу икону, засиженную мухами до такой степени, что невозможно было разобрать, кто же на ней изображен.

Хмыкнув, Никита Петрович ухватил за локоть прошмыгнувшую мимо девчонку:

– А скажи-ко, дева, кто тут на иконке-то?

– На иконке-то? Дак Николай Угодник, господине.

Отвечая, девушка повернула лицо – бледное, какое-то снулое и несчастное, но вполне миленькое и даже по-крестьянски красивое… Если бы не растекшийся по всей скуле синяк под левым глазом!

– Кто это тебя так?

– Да так… – Девка пожала плечами, однако уходить вроде как не спешила, все убиралась, уносила посуду да заинтересованно поглядывала на картежников – видать, забава сия ей оказалась в новинку. Да и насчет поболтать девчонка оказалась не дурой, постояльцев вовсе не сторонилась.

– А это что за игра такая? Карты?! Вот, ей-богу, первый раз вижу, ей-богу! А вы надолго у нас? Ах, завтра уже уедете… А куда? В Плесово? А, знаю. Где струги. Воевода там такой… строгий.

Нет, в самом деле – премиленькая! Густо-рыжая коса, тонкие бровки, губки розовым бантиком, и глазищи, ровно у кошки – зеленые.

Рейтары тоже уже поглядывали на деву, и верно, вскорости перешли бы к самым решительным действиям, да только вот помешал некстати проснувшийся хозяин, Клим.

– Меланья! Ты что тут рыщешь, гостям почивать не даешь? А ну, в людскую пошла! Там нынче спите… Ну, пошла, кому сказал!

Хлопнув девчонку пониже спины, Клим пригладил бороду и довольно осклабился:

– Племянница моя. Артачиться любит, но так – девка справная. Лес наш знает – лучше иного охотника. И сама на охоту ходит!

– Девка? На охоту? – постояльцы недоверчиво переглянулись. – И как?

– Пустая не возвращалась! То зайца принесет, то куропаток, то рябчика.

– Хорошо, не тетерева! – укладываясь на широкую скамью, пошутил Бутурлин.

Хозяин тут же закрестился:

– Тьфу ты, тьфу ты! Скажешь тоже, господин. Нешто мы какие басурмане-нехристи – тетеревов жрать?

В деревнях обычно ложились рано, зря лучины не жгли. Да и вставали – с солнышком, с зарею. Июль – пора сенокоса, да и первые ягоды пошли – хватало забот. Немного поговорив, улеглись спать. Хозяин – на сундуке, хозяйка с малыми детьми – на печи, дети постарше – под самым потолком, на полатях, ну, а важные гости – на лавках вдоль стен.

Бутурлин долго не мог заснуть, все ворочался на покрывавшей лавку медвежьей шкуре. Буйную головушку витязя терзали всякие разные мысли, и многие были – срамные. Снова вспомнилась Серафима-ключница, ее пушистые ресницы, улыбка, глаза… и еще – грудь с большими трепетными сосками. Славная девушка Серафима, ай… Просила выдать ее замуж за Федора Хромого, что кожевенным делом промышлял. Просила, да ведь помер Федор… С другой стороны, зачем за кого ни попадя такую справную девушку выдавать? Серафима… Ох, и тело у нее, ох и перси… И, главное, пухлой не назовешь! Хотя… Аннушка, верно, и похудее. Да нет! Аннушку-то Никита Петрович нагой не видел, это Серафиму – много раз. И не только видел, а и… Ну, так на то оно и дело молодое, да и Серафима – не с улицы девка, а своя, челядинка, раба.

Не спалось Никите, ворочался. Услышал вдруг, как сквозь неплотно прикрытую дверь с улицы донеслись приглушенные голоса. Один – девичий, второй – задорный, мальчишеский… Игнатко, что ли? Похоже, он.

– А вы ведь в Плесово, да?

– В Плесово… А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю. Это вы с этаким-то войском!

– Дак, воевода-князь с нами… Едет на встречу к самому государю!

– К государю? Да иди ты!

– Ой, будто не слышала, что царь-государь на войну? Свеев будет воевать, так-то!

– Да слышала… Но думала – врут. Люди ведь, знаешь – языки что помело.

– Не такая. Я умная.

– Вижу, какая умная. Эвон, под глазом-то… Ну, ладно, ладно, не обижайся.

– Да я не обидчивая… Какие у тебя ресницы! Долгие, как у девы… Можно, я их потрогаю?

– П-потрогай… ага… ой…

Послышался смачный звук поцелуя. Бутурлин перевернулся на другой бок и хмыкнул: повезло же отроку! Может, и сладится там, в шатре, что… Или на сеновале…

– Как ты целуешься славно…

– Ты тоже славный… Пойдем-ка… пойдем… А то мне одной страшно! Там ваши, говорят, мертвяков привезли. Правда?

– Правда. Двух дев, убитых. В Плесове, может, узнают…

– Убитых? Жуть-то какая, господи!

Как и собирались, утром выехали с зарею. Выспались, наскоро перекусили кашей, разобрали шатры, покидали в телеги – все в охотку, со смехом, с прибаутками-песнями. А вот уже и послышалась зычная команда:

– Становись! Нале-ву! Шагом… арш!

Впереди – знамо дело – авангард во главе с сотником Бутурлиным, за ним – княжеский возок с охраной, потом рейтары, стрельцы… Воинство!

Едва только тронулись, как над соснами, за холмами, выкатился-показался сияющий краешек солнца. Лучи его позолотили лица, отразились в шлемах и наконечниках пик, взорвали утренний прозрачный туман сверкающим золотом, так что стало больно глазам. Народ радовался: солнышко теплое – к доброму дню. Лето нынче выжалось холодное, смурное, дожди надоели всем.

– Ты почто лыбишься-то, Игнат? – подмигнув улыбающемуся отроку, с усмешкой поддел Никита Петрович.

Парнишка повел плечом и еще больше прищурился:

– Так славно! Теплынь. И дожди вроде как кончились.

Ехавший рядом Ленька тряхнул рыжей шевелюрой:

– Чай, скоро и поход! Правда, господине?

– Да уж, – погладив эфес сабли, Бутурлин важно покивал. – Так оно и есть. Для того ведь струги-то и выстроены. На все войско!

– Славно! – одобрил Игнат. – Чай, на стругах-то все лучше, чем пешком.

Стрельцы вновь затянули песню. Солнце поднялось еще выше и, кажется, совсем скоро засияло уже над головами, и как-то вдруг очень быстро по левую руку показалась синяя гладь реки.

Дорога как раз и шла вдоль реки, путь был хороший, наезженный и плотный, копыта коней не проваливались в грязь, что позволило еще больше прибавить ходу. Да, собственно говоря, торопиться-то было некуда: через пару часов пути на крутояре показалась красивая деревянная церковь.

– Святого Дионисия храм, – сняв шапку, радостно пояснил проводник. – Приехали!

Все остановились. Сам воевода вышел из возка и, перекрестившись на церковь, прочел молитву. Бывшие рядом с ними воины тоже осенили себя крестным знамением да переглянулись с радостью: ну, вот он, конец долгого пути.

От церкви спускались к реке избы с плетнями, наверное, пара-тройка дюжин – точно, Плесово – село большое. За избами, на берегу, виднелись какие-то амбары и верфь с застывшими остовами судов. Вокруг копошились люди, доносился звон топоров, визг лучковых пил, крики… Работа кипела в полный рост! Достраивали. Царя ждали!

– Красиво как! Славно… – словно завороженный протянул Игнат. – Деревья вон, трава, папоротники… золотятся. Словно брабантское кружево…

Бутурлин на это ничего не сказал, лишь прищурился, заметив отряд всадников, вылетевших навстречу гостям. Вылетели, надо сказать, умело – растянулись, выгнулись дугой – окружали.

– А вон, батюшко, и пушки, – повернув голову, шепнул Ленька. – Четыре ствола у берега, еще столько же – справа, на опушке… И вон, у самой церквы блестят! Нам бы как бы в лес – а то пальнут еще.

– Я вам дам – в лес! – запахнув ферязь, воевода Потемкин грозно почмокал губами. – Коня мне, живо! Попону праздничную, шишак… Никита! Панцирь злаченый надень – при мне будешь.

Успели быстро. И коня привели: белого, под алой с золотой вышивкой, попоной. Князь уселся в седло, распахнув ферязь. Под ферязью – байдана с зерцалом злаченым, доспех красоты редкостной, на голове – сверкающий на солнце шишак, на рукояти сабли – рубины огнем горят, холеная борода на ветру развевается – сразу видно, всем князям князь!

Рядом с воеводой – Бутурлин в рейтарском панцире и гишпанском шлеме с двумя страусиными перьями. На перевязи – сабля, пара пистолетов в седельных кобурах, с плеч короткий английский плащ водопадом темно-голубым ниспадает. А что? Чай, не лаптем шти хлебаем!

Тут и рейтары, и стрельцы-молодцы… Встали все мишенью… Ну-ну, князь, видно, знает, что делает.

Всадники между тем быстро приближались, накатывались лавою. Уже сверкнули на солнце сабли!

Усмехнувшись, князь Петр Иванович махнул рукой:

– Трубач – труби! Барабанщики – барабаньте.

Гулким рокотом ухнули барабаны. Радостно запела труба. Воевода тронул коня и поехал навстречу воинам. Ехал спокойно, не торопясь… и ни один мускул на лице не дрогнул!

Бутурлин потянулся было к пистолю…

– Не вздумай, Никита, стрелять! – скосив глаза, строго-настрого предупредил князь. – И сабельку в ножнах держи.

– Подъедут – честь отдадут!

Сотня шагов до всадников! Полсотни. Уже видны злые сверкающие глаза, оскаленные лошадиные морды. Сверкают сабли. Стволы карабинов тускло блестят. Еще немного и…

– Осади! – властно поднял руку Потемкин.

Скачущие впереди всадники недоуменно переглянулись… и осадили коней.

– Кто такие? – опытный воевода тут же определил старшего – лихого усача в латах с польскими гусарскими дугами за спиною. Неужто и впрямь поляк? Хотя… да-да, говорили, что государь, в ряду прочих, завел в Москве и гусарский полк… Так то государь. В Москве. А здесь кто?

Усач тоже, по всему, оказался бывалым. Оценив все великолепие, спешился и вежливо поклонился, представился:

– Полковник Семен Змеев, волею государя воевода здешний.

– А! – спешиваясь, улыбнулся князь. – Слыхал, слыхал о тебе, Семен Михалыч! Это ты тут верфями заведуешь?

– А я – князь Потемкин, можешь запросто Петром Иванычем звать.

– Княже! – молодой воевода смутился, правда, не очень – действовал-то он правильно. – Вы уж извиняйте за…

– Да не за что, полковник! Вижу – службу знаешь, – довольно хмыкнув, Потемкин лукаво прищурился. – А почто как поляк одет?

– Так трофеи! Дуги с перьями от вражьих сабель зело хорошо помогают…

Змеев поспешно спрятал улыбку, но все же не выдержал, молвил с молодецким задором:

– Так и вы почти все – как немцы.

– Так немцы и есть – рейтары! Государь что – неизвестно, когда пожалует?

– Да мы допрежь него хлебный обоз ждем. Вот-вот должон быти. А за ним – и государь.

Кивнув полковнику, Потемкин уселся в седло:

– Ну, и мы подождем с вами. Покажешь, Семен Михалыч, где лучше встать.

– Добро, княже. За мной поезжайте.

Исправляя невольную свою оплошность, воевода Семен Змеев, распределив всех на постой, вечером закатил пир. Собрались в просторной избе местного старосты Порфирия Грачева, сутулого, себе на уме, мужичка с редкой русой бородкой и хитроватым взглядом. Потемкина, как почетного гостя, усадили за стол в красном углу, под иконами, рядом расселись все в соответствии с родовитостью и чинами, так что Бутурлину едва-едва хватило местечка на самом краю лавки, рядом с рейтарским капитаном.

– О, Никита, – подмигнул тот. – Сейчас выпьем, ага! Кальвадос, да.

– Сомневаюсь, есть ли тут кальвадос…

– Ну-у… не кальвадос, так эта… ме-до-ву-х-ха! – засмеялся рейтар. – Никита! Я вот не верю, чтоб тут у русского старосты – и водки нету? Меня, кстати, Жюль зовут, если ты забыл. Да! Вчера седло мне проиграл, помнишь?

– Да помню, – отмахнулся Бутурлин. – А вот как тя звать…

– Шевалье Жюль де Бийянкур из Нормандии. Как у вас говорят – прошу любить и жаловать.

Так вот и познакомились, можно сказать – заново, выпили за дружбу водки – ушлый француз оказался прав! Нашлось, что выпить, у старосты… Сыскалось и чем закусить. Поскольку в те унылые времена резать продукты перед приготовлением почиталось грехом, то ту же курицу подавали целиком – «куря во штях», или курица, сваренная в бульоне, заправленном мукой.

– Умм! – закусывая, зачавкал француз. – Вкус-сно! Княже Петр Иваныч! А правду говорят, будто при дворе государя Алексея Михайловича подают «грешное блюдо» – куря, разрезанная под лимоны и запеченная в печи?

– Может, и подают, – воевода пожал плечами. – Не вкушивал.

Окромя «курей во штях», важным гостям подавали и много чего другого, не менее вкусного. Запеченного в печи осетра, например, а также уху из белорыбицы, кисель белый (крахмальный) и кисель красный (из сушеных ягод), невероятно вкусную, заквашенную небольшими кочанами, капусту, соленые рыжики и огурцы, пироги с кашей, рыбники, калачи… Ну и водка, да, а к ней еще медовуха и бражка. Последняя – опять же, из сушеных ягод, очень для желудка пользительная. Опять же – от поноса…

– Неужто от поноса помогает? – засомневался Жюль. – Ой, Никита…

– Помогает, помогает, – Бутурлин негромко засмеялся и выбросил куриную кость в поставленную слугой братину.

– Пиво уж, княже, не успели сварить, – между тем каялся староста. – Ничо! Завтра наварим.

– О! Завтра и пиво будет! – рейтарский капитан обрадованно потер руки. – Попробуем, какое тут пиво. Вот, пивал я как-то в Риге и в Бремене…

– В Ниене тоже нехудое пиво варили…

Бутурлин и новый его знакомец заночевали в соседней избе, куда явились уже под утро. Точнее, явились не сами – слуги привели, Игнатко, Семен да Ленька. У капитана тоже имелся слуга – большеглазый смазливый парнишка с длинными темными волосами, весьма сметливый и шустрый. Он своему господину готовил, чинил амуницию, стирал и еще исполнял целую тучу всякого рода мелких поручений. Так уж тогда было принято, без слуги дворянину – никак. Кто все делать будет? Готовить, стирать и прочее? Дворянин? Так не дворянское это дело, да!

Пировали и на следующий день, и на третий – несмотря на то, что была пятница, постный день. Но особо не грешили – перебивались кашами, яйцами да белорыбицей, обошлись без мяса, раз уж пост. Впрочем, для воинов в походе имелись некоторые послабления…

Расположенное в Плесове войско предавалось всяким делам понемногу: несли караульную службу, готовили снаряжение да потихоньку пианствовали. В последнем особенно отличались рейтары и служилые «по прибору» люди – дворянское ополчение из бутурлинской сотни.

Как опытный воевода, князь Петр Иваныч, конечно же, прекрасно понимал, что вынужденное безделье для воинской дисциплины – гибель. Да это все понимали, просто никак не могли придумать себе

никакого достойного дела. Караульных нынче имелось с избытком, ну а, кроме воинской службы, господа дворяне и дети боярские ничем иным позорить себя не собирались. Не на верфи же им идти, в самом-то деле! То-то, что не на верфи…

Имея в виду подобное, Петр Иваныч быстренько сговорился с местным воеводой Змеевым и предложил наиболее упертым «бездельникам» важное и нужное дело – поискать хлебный обоз. Обоз сей должен был выйти из Смоленска еще пару недель назад, верно и вышел, да вот где-то по пути затерялся. Три дюжины возов! Охрана! Караван не маленький.

Бросили клич – живенько нашлись охочие люди! Бутурлин с дружком французом – в числе первых. А что? Дело! Обоз поискать – славно! Проехаться, растрясти хмель.

– Вот здесь и здесь – болота, – воевода Змеев вечером показал на чертеже-карте. – Тут – Смоленский тракт. По тракту-то они и выехали и должны бы уже на лесную дорожку свернуть. Либо – здесь… Либо вот тут, за урочищем.

– А где лучше? – быстро уточнил Никита Петрович.

Воевода покусал усы:

– Лучше-то? Да вот у старосты и спросим… Порфирий! Эй…

– Тамоку, где урочище – ручей, – подойдя, пояснил староста. – Лето нынче дождливое… могли и не проехать. Тогда за урочищем свернули. А там…

Порфирий неожиданно замолк и еще больше ссутулился.

– Что – там? – вскинул глаза Бутурлин. – Ну, говори же!

– Разбойники там, лиходеи, – негромко признался Порфирий. – Девок, что вы привезли да схоронили – они и сгубили, больше некому.

– Есть шпыни, есть, – Змеев яростно стукнул по столу кулаком. – Никак поймать не можем. Да и не дело наше ловить их. На нас – верфь, струги. А вы, коли увидите, так, может, и прижмете хвост.

– Не, не поймаете, – скептически прищурился староста. – Лиходеи в лесах кажную тропку ведают и на старом болоте – все гати. Так что и вы смотрите – паситесь! Чуть что – враз в трясину провалитесь.

– Спасибо, мил человеце, предупредил!

Обоз обнаружился через пару часов пути, на повертке за старым болотом. Опрокинутые телеги без лошадей, темные кровавые лужи и трупы, трупы, трупы. Над трупами, деловито жужжа, вились жирные зеленые мухи.

– Вон там засаду устроили, – спешившись, определил Бутурлин. – Во-он в том распадке посадили стрелков. Те и грянули залпом. В упор! Вон телеги-то – в щепы!

– Да уж, – покивал Жюль. – Пуля из доброго мушкета корабельный фальшборт пробьет запросто. А тут – телеги!

– Про фальшборт откуда знаешь? – Никита Петрович скосил глаза. – Поди, на кораблях удалось послужить?

– На голландских, – усмехнулся француз. – Уж мы этим англичанишкам задавали перцу, любо-дорого посмотреть.

Да, по всему, именно так и выходило. Нападающие тупо устроили засаду, посадив в лесу, вдоль дороги, вооруженных пищалями бойцов, не так уж и много – пару дюжин человек или чуть больше, главное, чтоб стреляли залпами.

– А затем конница вылетела! – глянув на изрубленных людей, лоцман скрипнул зубами. – Погляди, как их… В клочья! И вот… знакомый такой удар…

– Абордажная сабля, – коротко кивнул Бийянкур. – Ты говорил про тех девчонок, в лесу… Их, кстати, опознали?

– Опознали. С выселок девки… Земля им пухом.

Зло сплюнув, Бутурлин прошелся вдоль разграбленного обоза. Хлеб, конечно же, увезли, подогнали подводы… или навьючили лошадей… Хотя… Ага, вот…

Пройдя несколько шагов, Никита Петрович заметил характерный широкий след саней-волокуш, что использовали для перевозки грузов не только зимой, но и летом. Просто привязывали к хомуту две длинные оглобли, а уж на них устраивали настил. Никаких тебе колес – дешево и сердито, да и по бездорожью – самое оно то.

Три десятка возов, это шестьдесят возчиков с помощниками, плюс человек тридцать охраны… И ни одного живого! Раненых, вон, добили, а уйти, похоже, не удалось никому.

– Прикидываешь размер шайки? – подойдя, усмехнулся Жюль. – Думаю, человек с полсотни всего.

– С полсотни? – Бутурлин вскинул брови.

– Ну, а зачем больше? – капитан поежился и зябко потер руки. – Главное, грамотно расположить бойцов. А они так и сделали! Оглоушили первым же залпом, затем сразу второй, третий… Думаю, две трети обозников выбили сразу. Да, вон, посмотри сам.

Почмокав губами, Никита Петрович согласно кивнул и задумался. Для того, чтобы вот так грамотно и хитро организовать нападение на превосходящие силы противника, нужно было много чего знать. Маршрут движения, количество возчиков и охраны, вооружение…

– В местных деревнях у разбойников, конечно же, есть союзники, – подкрутил усы Бийянкур. – Иначе б невозможно было это все провернуть. Тем более столь удачно.

– Союзники? Соглядатаи… Ну, знамо дело, есть, тут и думать нечего! – хмыкнув, Бутурлин недобро прищурился, глядя на следы волокуши и тоненькую желтоватую струйку просыпавшегося зерна, так и тянувшегося по всей дороге к урочищу. Как видно, мешок надорвался и вот…

– Думаю, и то, что скоро сюда явится сам государь, для лиходеев не тайна, – покачал головой Никита Петрович. – Наглеть они не будут, чай, не дурни. Отсидятся по деревням… А может, и отсиживаться не станут, наймутся на те же верфи в работники… Если уже не нанялись. Ежели их брать, то…

– Сейчас – ты хочешь сказать, друг мой? – француз оживился и воинственно погладил рукоять палаша. – А что? У нас – сотня лихих вояк! Все конные. Разбойники же с добычей… Нет, не уйдут! Никуда им не деться, следы-то – вон. Вели трубить поход, Никита Петрович!

– Нет, не трубить! – резко бросил Бутурлин. – Вообще никакого шума. Так… Вестовых ко мне, живо!

Не прошло и получаса с момента обнаружения разграбленного обоза, как отряд рейтар и служилых шустро, на рысях, пустился в погоню. Убитых решили забрать потом, на обратном пути – сейчас было некогда.

Ехали ходко, тянувшийся вдоль болота путь оказался достаточно твердым, чтобы спокойно держать лошадей. Выслав вперед небольшой авангард – своих боевых холопов и слугу Бийянкура, Никита Петрович в любой момент ожидал вестей и был готов ко всему. Впрочем, как и все здесь.

Лесная дорожка быстро сужалась, хлестали по лицу еловые лапы и серые ветки осин, поднимались по краям дороги потревоженные боровые птицы – рябчики, тетерева, глухари. В другой бы раз запромыслить рябчика – взять на стрелу – да милое дело… однако же сейчас было не до них. По всему чувствовалось – разбойники уж близко, еще немного и… На пути тут и там попадались дымящиеся кучи навоза. Лошадку ведь терпеть не заставишь… значит – да, значит – близко уже!

– Они там! – выскочив из ольховника, осадил каурого конька Марк, слуга Жюля. Выкрикнул звонко, сверкнул серыми глазищами в обрамление пушистых, как у девчонки, ресниц. – Ваши остались, следят… Полсотни человек примерно. Еще обоз… Там, за урочищем… я покажу.

– Как ведут себя? – капитан вскинул голову.

– Спокойно, – заверил слуга. – Как видно, погони так рано не ждут.

– Да и вообще не ждут, – Никита Петрович погладил по гриве коня и хмыкнул. – Кого им тут опасаться-то, а? Земля-то кругом – их. И лес этот – их, и болото. А тут – мы! Вестовые… Передать всем – приготовиться. За мной.

Прибавив ходу, ратники в полной тишине проехали где-то с полверсты, пока им навстречу не выскочил из кустов весь извалявшийся в грязи Ленька.

– Тьфу ты, черт! – выругался Бутурлин. – Прям как леший! Лошадей испугал. Ну? Что там?

Парень снял шапку, задорно тряхнув рыжей челкой, отдышался – похоже, бежал.

– Тут дорога – поворот… Если напрямки, лесом…

– Понял тебя! – обернувшись, сотник махнул рукой. – Жюль, давай спешивайся и со своими рейтарами – лесом.

– Лесом? Тогда лучше драгун взять.

– Хорошо – драгун… Не знал, что у вас еще и драгуны… Ленька! Вражины далеко?

– Да саженей двести.

– Славно! Жюль… Перережете им путь – стреляйте сразу. А там уж и мы…

– Слушаюсь, господин сотник! – шутливо приложив руку к шапке, француз спрыгнул с коня и кивнул своим. – А ну, парни, за мной! Лошадей – здесь. Пистолеты, карабины – с собою.

Рейтары с драгунами спешились, все как на подбор – молодец к молодцу, иных на такую службу и не брали. Проверив оружие, шагнули с дорожки прямо в колючие заросли, исчезли, скрылись в лесу…

– Морды лошадям завязать! – быстро приказал Бутурлин. – И – тихо всем.

Так дальше и ехали – в полной тишине, ни говора, ни смеха, ни хрипа и ржания лошадиного. Лишь изредка позвякивали подпруги.

Примерно через сотню саженей на пути показались Игнат и Семка.

– Там они, – завидев своих, Игнат бросился с докладом. – Во-он за теми березками, за поворотом, ага.

Бутурлин придержал коня и прислушался. Из-за березок донеслись чьи-то голоса, смех, лошадиное ржание… А вот – грянули выстрелы! Залп!

– За мной! – выхватив саблю, крикнул сотник. – За мой, воины! Ур-ра-а-а-а.

Вынеслось, выскочило из-за повертки грозное войско, с ходу изрубив вражеский арьергард. В клочья! Дальше уж спешились, и пошла рубка – зазвенели палаши и сабли, фонтаном хлынула кровь. Вражины явно не ожидали нападения, да и вообще, профессиональных ратников средь них оказалось мало. Привыкли купцов да крестьян обижать, а тут вот пришлось столкнуться с воинами!

Вот упал, полетел в траву, в пыль, в грязь… один, второй… десятый.

– Не жалеть никого, – подняв окровавленную саблю, зло закричал Бутурлин. – Бей упырей! Бей гадов!

Звон… сабли скрестились… посыпались искры… Обводка, рывок… и – на тебе, вражина, в самое сердце! Получи!

Кругом звенело, орало, стреляло, кто-то стонал, кто-то ругался, да, внося свою лепту в остервенелый шум боя, жалобно ржали кони. Поразив очередного разбойника, Никита высматривал главного врага… И наконец, нашел! Здоровенный чернобородый верзила с непокрытою головою и в расстегнутом на могучей груди армяке. Яростно отбивался от нападавших… широкою абордажною саблей!

Ну, вот он, гад! Ага… Получишь сейчас за дев несчастных… за всё!

Абордажная сабля… Короткий, но широкий клинок с массивною гардою хорошо защищал кисть и был приспособлен для нанесения ударов на близком расстоянии в тесном пространстве корабля. Каким образом сие оружие оказалось в смоленских лесах – бог весть. Может, случайно, а может, главарь шайки и сам когда-то пиратствовал, всякое могло быть.

Сделав пару прыжков, лоцман оказался прямо перед верзилой и тут же нанес удар! Упырь среагировал мгновенно, с ухмылкой подставив клинок… Крест-накрест – удар, звон, искры в глаза! И снова удар… целая череда – быстрый, едва уловимый – от плеча, от кисти, с выпадом!

Злодей, конечно, обладал невероятною силой, да и оружие выбрал себе под стать… Только вот фехтовать широкой и тяжелою саблей оказалось очень неудобно, а на близкое расстояние Бутурлин верзилу не подпускал. Длинный, едва изогнутый клинок вполне позволял отражать натиск разбойника…

Вот еще удар! Вот еще! А теперь – снова крест-накрест… отскок и – быстрый короткий выпад, укол…

Сабля Бутурлина пробила врагу левое плечо, и пробила хорошо – фонтаном хлынула кровь! Упырь побледнел, пошатнулся… и с жутким криком бросился на соперника, вложив в удар всю свою ярость!

Никита ощутил злость врага даже чисто физически, как опытный фехтовальщик – диестро, предугадал направление атаки… И вовремя отскочил! Однако и лиходей оказался не лыком шит: тут же развернулся, ударил эфесом словно кастетом, едва не проломив Никите скулу…

Лоцман увернулся, успел, и сам нанес удар – быстрый, как молния, от кисти…

Выронив саблю, верзила зарычал, словно дикий зверь, и бросился на врага, вытянув длинные руки с корявыми хваткими пальцами… Видать, хотел схватить Никиту за горло. И непременно нарвался бы на клинок, сам бы себя насадил – саблей ведь не только рубить, но и колоть можно, про что некоторые забывают – а зря!

Налетел бы лиходей на бутурлинскую саблю… Коли б не Семка, слуга. Сей чернявый, чем-то похожий на медведя, увалень ловко приласкал супостата оглоблей по башке. Просто подошел да ударил – н-на! Лиходей так и пал в травищу! Просто повалился, как куль.

– Одна-ако! – заценил удар Никита Петрович. – Паря, ты где оглоблю-то взял, а?

– Да тут их много… – Семен засмущался, зарделся, как красная девица. – Палаш-то я где-то обронил… Вот и пришлося!

– Обронил! – оглядываясь по сторонам, передразнил Бутурлин. – Все бы тебе оружие разбазаривать. Чтоб сыскал!

Увалень склонился над поверженным главарем, прислушался:

– В обоз его. Потом, в селе, поговорим, допросим.

С разбойничьей ватагой дворяне, рейтары и драгуны покончили умело и быстро. Что значит опыт! Сражались достойно, оружному бою и построениям воинским обучены были хоть куда. Да и внезапность нападения свое дело сделало.

В Плесово сводный отряд возвратился с победой, и по сему случаю оба воеводы – Потемкин и Змеев – объявили пир. Тем более что хлеб-то удалось спасти, привезти – и то для предстоящего похода было большое и важное дело.

На этот раз пировали в хоромах местного помещика, в горнице, куда, естественно, пригласили далеко не всех. Выпивали, кушали, разговаривали. Князь-воевода Потемкин, подозвав к себе Никиту Петровича, вновь принялся говорить туманами да загадками. Вспомнил про батюшку-царя, которого все здесь ждали, да намекнул Бутурлину, что-де имеется для него одно важное для дальнейшей карьеры дело – и тут все зависит от царского слова. Как государь решит. Назначит ли? Или, может, кого другого на то дело поставит? Всякое могло быть. Но коли решит доверить все Никите, да ежели сам-то Никита «дело, как надо, сладит», то быть парню в новгородских рейтарах, капитаном… а то и бери выше – майором! Какое именно дело, князь не говорил, да ушлый Бутурлин догадался. Наверняка то же, что и в прошлом году в Ниене. Вести разведку, добыть сведения… Только на этот раз, по всему выходит – в Риге.

Рига… Там же, где нынче его, Никиты, суженая, несостоявшаяся невеста! И вот тут было бы не худо не только порученное дело исполнить, но еще и свое, личное. Повидать, наконец, Анну… да там, может быть, и сладится чего? Вновь нахлынут чувства… Все может быть, все…

Пойманный главарь шайки оклемался быстро, и князь-воевода тут же приказал его пытать. Палач оказался опытный – огнем жег, на дыбе подвешивал, бил кнутом – но меру в ремесле своем знал, не озорничал сильно. Так что уже к вечеру того дня, когда с утречка зачали пытки, верзила рассказал всё. И сколько в шайке людей, и кто помогал, скрывал краденое, и зачем дев невинных терзали-убивали. Для страха, оказывается! Чтоб боялись, чтоб все добро отдавали, чтобы не смели жаловаться! Страх… он на всех действует. Правда, по-разному, да.

Вызнали и имя разбойника – Лихой Сом, – и был он из беглых, и да – в свейских корсарах отметился, суда датские грабил, а потом вот решил сюда, в родные места податься.

– Предать смерти! – выслушав, постановил воевода.

И тут уж Бутурлин был с ним полностью согласен. Куда такого упыря жалеть? Он ведь не жалел людишек! Вот и на плаху его! Четвертовать! И поделом гадине.

Утром Бутурлин проснулся рано, еще засветло. Поворочался, вспоминая вчерашний бой. Вспоминал не просто так – прикидывал, как можно было получше сделать так, чтоб своих поменьше погибло, поменьше было б израненных. Вот, если бы с французом послать не двадцать человек, а с полсотни? Да еще пару отрядцев – подобраться скрытно, по флангам… Нет! Сразу два отряда по флангам – друг дружку перестреляют. Если только так, с саблями да палашами напасть, навалиться. Можно было и так, да…

Пока думал, затянутое вощеным пергаментом окошко в горнице вдруг окрасилось золотом – сначала – кусочек, потом – половина… Солнышко вставало! Вон как сверкает… Знать, выпадет нынче добрый денек. В такой день не грех и самому государю припожаловать, а там… Сбудутся ли слова Потемкина? Отправит ли государь Никиту с важным поручением в Ригу? Или кого другого найдет? А может, и вообще – никого. Всяко сложиться может.

Накинув кафтан, молодой человек водрузил на голову шапку да вышел на улицу, на крыльцо. Прячась за вершинами лип, ударило в глаза солнце. Никита Петрович прищурился, приложил ладонь козырьком ко лбу. По двору уже вовсю сновали людишки во главе с хозяином избы, справным мужиком Савватием. Савватий вообще-то был крепостным местного боярина Ивана Тимофеевича Рюкина и, согласно закону, «Соборному уложению», не мог от него никуда уйти и должен был во всем подчиняться. Однако сей ушлый мужичок владел десятком лодок и по праздникам разворачивал на бережку торговый рядок, так что деньги у него имелись, правда, вот выкупиться на свободу было нельзя, разве что в обход закона. Какой там, к черту, Юрьев день! Уход крестьян от бояр и помещиков был запрещен строго-настрого. И так во время Смуты поразбежались все!

Что же касаемо Савватия, то своим подневольным положением тот, похоже, ничуточки не тяготился, да и боярин ему достался умный, на барщине работать не заставлял, отпустил на оброк – и доходу с этого оброка выходило немало. Еще Савватий имел и своих работников… Работницы – справные румяные девки – как раз выгоняли из птичника откормленных жирных гусей. Гуси недовольно гоготали, шипели и били крыльями, девки громко смеялись, вспоминая вчерашнюю «беседу».

– А Ванька-то, Ванька как Воронихину Катьку схватил! За самые сиськи!

– Да не, девы. Не за сиськи – за плечо!

– Нет, за сиськи – я сама видела! Рядом сидела. Катька довольная вся – зарделася.

– Вот Ворониха-то узнает – задаст! Ужо не поздоровится Катьке!

– А вы языками-то не мелите, девы! Катька – девка добрая.

По всему двору были развешены веревки, на которых сушилось-досыхало белье и прочие мундиры – рейтарские слуги третьего дня еще затеяли стирку. Эх, надо было б тоже наказать парням… Ну, да ладно, не успел так не успел. Может, чуть позже…

На крыльцо, хлопнув дверью, вышел и сам Савватий, перекрестился на церковную маковку, видневшуюся за забором, поклонился Никите вежливо:

– Доброго утречка, господине!

– И тебе не хворать, Савватий, – кивнул и Бутурлин, да спросил хозяйственно: – Чего эт девки твои птицу выгоняют?

– Так всех и забьем посейчас, – погладив пегую бороду, усмехнулся мужик. – Запечем с яблоками мочеными да с кашей. Чай, самому царю подавать!

Помпон из меха своми руками МК видеоурок

Произнося последнюю фразу, Савватий горделиво выпятил грудь. Еще бы – самому царю!

– Сам воевода Змеев за моих гусей заплатил, – похвастал хозяин. – По алтыну за каждого!

– По алтыну? Иди ты! – Никита Петрович удивленно качнул головой и тут же спросил про царя: – Неужто государь наконец-то приезжает?

– Воевода сказал – сегодня к обеду ждем!

– Сегодня! Вон оно как… Однако!

Новость была важная, и Бутурлин несколько недоумевал – чего ж его-то самого не предупредили? Даже князь Потемкин вчера, за службу хваля, ни словом про царский приезд не обмолвился. Может, просто запамятовал, забыл? Всяко бывает. Ежели государь сегодня приедет, то…

Запахнув кафтан, Бутурлин спустился с крыльца, вышел за ворота и быстрыми шагами направился к церкви. К заутрене он уже не успевал, но хоть так, постоять, помолиться во исполнение важного дела.

– Здрасьте вам, господине! – едва Никита Петрович вышел на улицу, как ему на пути встретилась дева с изрядной вязанкой хвороста за спиною.

Справная такая дева, премиленькая. Коса густо-рыжая, бровки тоненькие, губки розовым бантиком, а глаза ровно у кошки – зеленые. Знакомая…

– И тебе во здравие! Постой-ка… Я ж тебя вроде знаю. Ты из этих… из Жданков, да?

– Из Жданков, господине, – опустив хворост, улыбнулась дева. – Меланья я. Сюда к тетке пришла – помочь… А что, правду говорят, самого главного злодея вчерася схватили? Говорят, казнити будут? Вот бы хоть одним глазком взглянуть!

Бутурлин хмыкнул: вот ведь любопытная, однако…

– Так уж хочется на казнь посмотреть?

– На злодея. Он-то посейчас где? Небось, у воеводы, в амбаре? – раскраснелась девица, разрумянилась – ай, хороша!

– Не у воеводы, у старосты.

– Только ты его не увидишь, кто тебя на двор пустит-то?

– Ну-у… завтра тогда посмотрю.

Простившись с девчонкой, Никита Петрович добрался наконец до церкви и, сняв шапку, долго молил Господа об успехе во всех своих делах. Помолившись, сотник решил не возвращаться на постой к Савватию, а отправиться прямиком к Потемкину, узнать, что там да как.

Спрямляя путь, молодой человек пошел лесом, по узкой заросшей тропке, огибавшей небольшое, но топкое болотце, издавна пользующееся среди местных жителей самой дурной славой. Больно уж коварное было. Вот вроде бы и лужайка, ан нет! Только ступи!

За лесочком, у тракта, толпились какие-то люди, наверное, воеводские, Никита Петрович не обратил на них никакого внимания, старательно обходя кочки – тропинка-то свернула к болотцу, и тут уж нужно было смотреть во все глаза.

А некоторые вот не смотрели! Бутурлин неожиданно для себя закашлялся, увидев посреди болота здоровенного румяного парнягу с рыжей косматой бородой. По возрасту – примерно своего ровесника. Парняга стоял по-хозяйски, широко расставив ноги, и истово молился, то и дело крестясь на церковную маковку. Одежда выдавала в молящемся человека непростого – парчовый, с золочеными пуговицами, кафтан, лазоревая, распахнутая на груди ферязь с длинными, завязанными позади узлом, рукавами. Ферязь тоже недешевая – с шелковыми вставками, да по виду – из доброго аглицкого сукна. Вот только шапки на парне не было – видать, позабыл, оставил…

– Господи, Господи, помоги мне в начинанье моем… – крестясь, громко шептал парняга.

Не слабый такой, крепкий – даст в лоб, мало не покажется, да! Да и, верно, тяжел… И как он только до сих пор в болото не провалился? Повезло, верно, ага…

Однако везение сие продолжалось недолго. Окончив молитву, детинушка в очередной раз осенил себя крестным знамением, повернулся, сделал широкий шаг… и со всей дури ухнул в разверзшуюся болотную хмарь!

– Да куда ж ты! Эй!

Опомнившись, Бутурлин скинул кафтан и тотчас же бросился на подмогу, протянул руку…

– Держись! Под себя, под себя греби!

А парень тонул, уже погрузился в болотину почти что по самую шею. Сопротивлялся, барахтался, да намокшая неудобная ферязь неудержимо тянула на дно…

Оп! Схватился-таки парняга за руку… Ну, однако же, и тяжел! Попробуй такого вытащи! Как бы самого в трясину не утянул.

– Давай, давай… Ногами, пробуй, толкайся! И-и-и… раз… и-м-и… два…

Летели прямо в лицо грязные холодные брызги, в сапоги за голенища уже набралась вода. И зипун, и порты намокли, отяжелели…

– И… еще разок… давай… и…

Выбрался парняга по грудь! Вытащили… А дальше уж пошло дело!

– Уфф! – усевшись на кочке, незнакомец вытер рукой лоб, мокрый то ли от болотной воды, то ли от пота.

Похоже, он ничуть не испугался, лишь, успокаиваясь, тяжело дышал. Голубые глаза смотрели властно и строго:

– Спаси тя Бог, брате! Ты кто будешь-то?

– Никита… Никита Петрович Бутурлин… служилый человек… помещик…

– То-то я и вижу – не из простых. Как сам, Никита?

– Да ничего вроде… Только вот вымок, да в грязи, ага.

– Так и я не сух. – Парень гулко засмеялся и, повернув голову, увидел бегущих в болоту людей. Нервная какая-то недобрая складка обозначилась у спасенного возле губ:

– О! Явились не запылились, – бросил он зло. – И где раньше были? Впрочем, сам же им и велел не мешать. Молитва, брат Никита, суеты не терпит.

– Оно так, – пытаясь стряхнуть налипшую тину, согласно кивнул сотник.

Детинушка расправил плечи – коренастый, сильный:

– Ну, что? Ты со мной?

– Да пожалуй, побегу в избу, переоденусь.

– Это правильно. Ну, давай, беги! Здравия тебе.

– И тебе не хворать, человеце.

Не очень-то удобно было сейчас мокрому да грязному стоять, Никита Петрович даже забыл у спасенного и имя спросить, да не до того было – скорей сейчас в избу, переодеться в сухое да махнуть чарочку!

Успел! Выпил чарку, переоделся – но только-только! Едва Никита Петрович накинул на плечи крестьянский кафтан детинушки Семена – уж, что было – как по крыльцу бодро вбежал вестовой:

– Господина сотника князь-воевода Петр Иванович сей же час видеть желает!

Махнув еще одну стопку – вкусная оказалась у Савватия медовуха! – Бутурлин быстро оделся да, прицепив к поясу сабельку, поспешил следом за вестовым.

Князь-воевода ахнул сразу же, едва Никита Петрович ступил на порог крепко натопленной горницы.

– Ой, Никитушка, тебя ли вижу? Это что это ты? В чем явился?

Бутурлин развел руками:

– Так это, княже… В болотину утром упал. А новой одежки нету!

– Господи, господи, – торопливо закрестился Потемкин. – Я б те свою дал… да, боюсь, не впору придется. Ох, Господи, Господи… Нам ведь к самому государю вот-вот идти, Никитушка! Ты слова-то мои ранешние помнишь?

– Так помню! А что? Государь уже здесь?

– Приехал только что, дождались! – воевода озабоченно покачал головой. – Государь отдыхать не возжелал – сразу в дела. Посейчас верфи осматривает, а потом и нас видеть захочет. Что? Одежку-то ладную совсем-совсем взяти неоткуда? Чай, пред царем предстанешь!

– Ну… – Никита задумался. – Разве что у рейтар. Они на днях стирались.

– Вот-вот! – обрадованно засмеялся князь. – Хоть у рейтар возьми… все не в армяке мужицком!

– А ничего, что платье-то немецкое будет?

– Ничего! Государь к полкам нового строя привычный. А уж там, сам знаешь: кто и русский – так по виду от немца не отличишь.

Вернувшись в избу Савватия, сотник первым делом растолкал своего приятеля рейтара:

– Эй, Жюль! А ну, хватит дрыхнуть! Да просыпайся же, черт бы тебя побрал!

– Ке? Кес ке се? Что такое? – продрал глаза спавший на широком сундуке француз. – Ты что с утра ругаешься, мон шер ами? Перепил вчера… А-а-а! Я смотрю, ты уже и сегодня выпил. Как это у вас говорят – пох-мье-лил-ся! И как не стыдно? Меня не позвал!

– Тебя добудишься, как же! – Никита Петрович хмыкнул и покачал головой. – Послушай-ка, майн фройнд. Сам государь приехал…

– Так мне бы к нему… А идти-то не в чем! Мое-то платье в грязи…

– Так возьми мой праздничный камзол! И сорочку дам – ее только позавчера стирали… Да все бери, друг! Там, в бане, сохнет… Там слуга мой, Марк. Скажешь – я велел. Он тебе и одеться поможет.

– Спасибо, Жюль! – благодарно просиял Бутурлин. – Я уж при случае отплачу, не сомневайся. Так, в бане, говоришь?

– Да, там… Скажи, я велел…

Слуга француза Марк действительно оказался в бане. Что-то достирывал, похоже, что свое – он вообще был весьма чистоплотным. Смазливый такой отрок, большеглазый, с тонкими четами лица и длинными темными локонами. В белой, с закатанными рукавами, сорочке, в узких коротких штанах, босой… Да в бане тепло было, еще со вчерашнего дня жар остался – чай, лето.

К приказанию своего господина слуга отнесся с полным пониманием, улыбнулся:

– Одежда? Да, конечно, что-нибудь подберем. Вы, господин, с месье Бийянкуром фигурою весьма даже схожи.

– Ну, тогда быстрее давай! Я раздеваюсь уже, а ты тащи одежку…

– Ага… сейчас… бегу уже…

Высохшая одежда рейтара, аккуратно сложенная, лежала здесь же, в предбаннике…

– Вот, месье… сорочка… панталоны… Ой…

– Ты что так смутился-то? – оглянувшись, весело выкрикнул молодой человек. – Мужика голого не видел?

Сказал… и тут же осекся. В предбаннике-то из приоткрытой двери жарило-светило солнце, насквозь пронизывая тоненькую сорочку Марка… так, что видно было все худенькое тело… и небольшая, но явно девичья, грудь с трепетными припухлыми сосками!

Господи… Так он девка! Ну да, ну да… вон, весь какой изящный… изящная… Премиленькая дева-то, ага! Только тощевата больно… Ах, Жюль, ну, пройдоха! И что ж он девку-то скрывал? Зачем отроком обрядиться заставил? Наверное, имелся в этом какой-то смысл. А иначе зачем же? Ну, подумаешь, не слуга, а служанка, кого у наемников этим удивишь? Ну, живут в грехе, так на то они и черти нерусские. Ай да Жюль!

– Ну давай, давай… Спасибо… Или как там по-вашему? Мерси.

Переодевшись, Бутурлин тотчас же явился к Потемкину. Шелковая сорочка, ослепительно белый накрахмаленный воротник, теплый немецкий кафтан, приталенный и короткий, широкие – и тоже короткие – панталоны-штаны, да ко всему высокие сапоги-ботфорты и короткий, с красным подбоем, плащ. На голове же – черная широкополая шляпа.

– Ну, Никита… – снова ахнул князь. – Совсем немец, ага… Ну, да пошли уж – государь видеть желает!

Государь остановился в специально выстроенной к его приезду избе, точнее говоря – хоромах, с высоким резным крыльцом и крытой галереей. В окна горницы были вставлено стекло, стол – накрыт суконной скатертью, на полу набросаны высохшие полевые цветы да пряные травы – так было тогда принято во всех домах, не исключая и царского.

Явившимся на аудиенцию еще пришлось подождать в людской, в толпе самого разного люда: какие-то важные бояре, деловитые дьяки, рынды… Из знакомых разве что рейтарский полковник. Впрочем, Потемкина многие знали, кланялись.

Наконец царский рында распахнул дверь:

– Князя-воеводу Петра Ивановича государь требует!

– Ну, я пошел, – сняв шапку, поспешно перекрестился князь. – А ты, Никита, жди. Уж позовет государь, да. Ну, а не позовет – знать, такое твое дело.

Мягко захлопнулась дверь. Застыли с бердышами рынды – здоровущие, румяные, с непроницаемыми лицами срамных греческих статуй. Статуи и есть! Вон стоят – не пошевелятся.

Снова отворилась дверь…

– Никита Петров сын Бутурлин…

Сотник поспешно снял шляпу… сердце екнуло – его! Сам государь видеть желает! Чтой-то выйдет со встречи той? Ну, что зря гадать? С богом!

Вдохнув, словно перед прыжком в холодную озе

рную воду, Никита переступил через порог и, отвесив поясной поклон, поднял голову… столкнувшись взглядом с тем самым парнягой, коему еще поутру помог выбраться из болотины! Ну, да – он и есть. Лицо круглое, румяное, рыжеватая борода, пронзительный взгляд голубых глаз… Неужто этот парняга и есть государь? Алексей Михайлович!

– Ох ты ж, господи! Кого я вижу! – парняга… да какой там парняга – царь! – тоже узнал Никиту. Улыбнулся покровительственно: – Ну, входи, спаситель, входи. А мы тут с князюшкой как раз про тебя решаем…

Решилось! Как и ожидали Бутурлин с воеводой Потемкиным, Никита Петрович царской волею направлялся в Ригу, вражеский, принадлежащий шведской короне, город. Задание было такое же, как когда-то в Ниене: ехать как можно быстрее и тайно, вызнать все, что можно, об укреплениях, о войске, о запасах и, как царское войско подойдет к городу, выбраться за стены да обо всем доложить. Ну, а пока не подошло войско, поелику возможно – докладывать через купцов, шифрованными посланиями на имя ближнего царского человека Афанасия Ордина-Нащокина, который как раз сейчас в царской свите присутствовал и свое наставление дал.

Афанасий Лаврентьевич Никите пришелся по душе. В скромном кафтане, с редковатой бородкой, Ордин-Нащокин, как и Никита Петрович, был выходцем из небогатого помещичьего рода, лишь умом своим добился – и добивался! – значительных чиновных высот. Государь давно уже поручал ему самые важные дела, карьера Афанасия Лаврентьевича началась еще в тысяча шестьсот сорок втором году от Рождества Христова, участием в установлении новой русско-шведской границы уже после Столбовского мира. К слову, князь Петр Иванович Потемкин о сем достойном муже сказал так:

– Нащокин – человек умный, знает немецкое дело и немецкие нравы знает же. Говорун и бойкое перо! Начитан, немецкой и польской речью владеет, еще и латынь ведает. Тебе, Никита, беседа с ним по нраву придется. Слушай да на ус мотай.

Вот молодой сотник и слушал, и мотал…

– А вы, значит, тот самый молодой человек, о котором мне говорил государь, – старший царский дьяк Ордин-Нащокин принял визитера в небольшой горнице, располагавшейся в недавно выстроенной избе, в коей находился еще и небольшой местный приказ, непосредственно подчинявшийся воеводе Семену Змееву и распоряжавшийся на верфи всеми хозяйственными делами.

– Ну, садитесь, садитесь, Никита Петрович, вот, на стул. Поговорим по-простому, не чинясь… Я ведь, как и вы, не родовитый, из простых… Sprechen Sie Deutsch? War es in Riga? Kennen Sie jemanden von dort rathman oder Kaufleuten?

Перейдя на немецкий, Афанасий Лаврентьевич сразу же отбросил все свое радушие и стал говорить по-деловому – четко и жестко.

Молодой человек отвечал на том же языке, точно так же четко:

– Немецкую речь знаю. В Риге ранее не был. Знаю некоторых купцов – некоего Фрица Майнинга из братства «черноголовых» и… и герра Шнайдера, переехавшего в Ригу из Ниена. Правда, жив ли он – того не ведаю?

– Братство «черноголовых»?! – Ордин-Нащокин азартно потер руки. – О, это хорошие связи. «Черноголовые» имеют большое влияние на рижский рат! И не только на рижский.

Никита покачал головой:

– Боюсь, ничего хорошего из этой связи не выйдет. Мы с герром Майнингом весьма в натянутых отношениях. Хотя вряд ли он меня так уж хорошо запомнил. Мы и виделись-то всего пару раз.

– Запомнил, не сомневайтесь, – жестко уверил дьяк. – Он же купец! Мало того – казначей братства. А у такого рода людей обычно очень хорошая память. Теперь вот еще что… – Афанасий Лаврентьевич задумчиво забарабанил пальцами по столу, покрытому тонкий английским сукном. – Хочу предупредить вас о шведском главнокомандующем, Магнусе Делагарди, графе Леске. Он же – генерал-губернатор Лифляндии, бывший фаворит королевы Кристины и дядя нынешнего короля. Кстати, Магнус – сын того самого Якоба Делагарди, что когда-то вместе со славным нашим воеводою Михаилом Скопиным-Шуйским разгромили опаснейшего самозванца – Тушинского вора, возомнившего себя царевичем Дмитрием. Потом Якоб захватил Новгород… Давняя история, да. Но! Что я хочу сказать: Магнус ничуть не глупее своего славного отца! Умен, образован, начитан. И весьма деятелен! К тому же – он богатейший человек Швеции! Это очень опасный и достойный враг. Постарайтесь не оказаться без особой нужды в поле его зрения. Впрочем, возможно, как раз это-то и понадобится.

– Я запомнил, – спокойно кивнул Бутурлин.

– Тогда запомните еще одного. Некий Юрий Стрис, ушлый рижский бюргер. Наши купцы зовут его – Стриж. Так вот, этот самый Стрис-Стриж не так давно арендовал за сто ефимков-рейхсталеров у города подворье для русских торговцев. Небольшое, находится за городской стеной, в пригороде. Нравы там царят, мягко говоря, странные! Стриж постоянно творит в отношении наших купцов всякого рода неправды, самоуправничает. То ворвется с солдатами в покои, то ограбит купцов, то выгонит… Все продукты заставляет покупать в своей лавке – втридорога. Сколь на него ни жаловались – а толку нет. Вы, Никита, отправитесь в Ригу под видом купца… И, несомненно, с этим Стрижом столкнетесь.

– Ему же хуже будет, – Никита Петрович хмыкнул в кулак. – Коли уж это такой злодей, так, думаю, хорошая взбучка пойдет ему только на пользу!

– Ах, молодец! – одобрительно кивнул Афанасий Лаврентьевич. – Взбучка – взбучкой, однако помните – привлекать к себе лишнее внимание вам совершенно ни к чему. Будьте понеприметнее. Вижу, хотите что-то спросить?

– Да. Нашим торговцам разрешается останавливаться только на подворье?

– Выход в город свободный?

– Нет. Нужно выписывать подорожную и паспорта у местных властей.

– Плохо, – сотник задумчиво покусал губу. – Я так понимаю, все русские в Риге сейчас на подозрении?

– На подозрении, да, – подтвердил царедворец. – Задание будет нелегким. Впрочем, государь отчего-то верит вам. Верит, что справитесь.

– Я справлюсь, – улыбнулся Бутурлин. – Только вот… Ежели русским такое недоверие, так, может быть, лучше отправиться в Ригу под видом немца? Скажем, беженца из того же Ниена… купца, а лучше – приказчика. К мелкому человеку и внимание – мельче.

– Да, но приказчику трудно будет войти в общество! Имейте это в виду.

– Приказчиком въедем. А там – поглядим. Понадобятся деньги!

– И лучше бы взять их уже там. Можно отправить с купцами некую сумму?

– Отправим. Что ж… готовьтесь. И – да храни вас Господь!

Тепло простившись с дьяком, Никита Петрович направился обратно к себе, в избу зажиточного крестьянина Савватия. Нужно было хорошенько, во всех подробностях, продумать, каким образом попасть в Ригу. Пробраться, не вызывая никаких подозрений, и, по возможности, быстро.

Как и вчера, ярко светило солнышко, слепило глаза, отражалось в окнах хором. На верфи звенели топоры, визжали пилы – заканчивали, работа шла, любо-дорого посмотреть! Никто не бездельничал, не шатался туда-сюда попусту, воевода Семен Змеев четко знал свое дело. Да и что сказать – шутка ли, шестьсот стругов выстроил! Вон они, красавцы, покачиваются у бережка. Хоть и не морские корабли, а все же – шесть сотен. Организовать такое дело далеко не каждому по плечу, однако воевода Змеев справлялся. Значит, не зря государь его на такое дело поставил!

Никита Петрович вдруг усмехнулся, припомнив поговорку-песенку:

– Если ставишь ты на дело девять дураков, будешь ты десятым смело – ты и сам таков.

Русская была песенка или немецкая, шведская – бог весть – однако суть передала точно. Что и говорить, похоже, умел молодой царь разбираться в людях. Умел. Дураков на дело не ставил.

Сверху капало. Противные такие капли, холодные, как змеиная кожа. Капали отупляюще мерно – кап-кап, кап-кап-кап… С ума сойдешь от этой чертовой проклятой капели! Ну и лето нынче, мать ети… Опять дождь!

Стерев со лба очередную, растекшуюся холодной влагою каплю, Бутурлин поворочался на гниловатой соломе, кутаясь в куцый немецкий кафтан.

Интересно, откуда капало-то? Крыша в узилище прохудилась? Так до крыши-то – высоко, темница в подвале. С чего ж тогда капли? Однако загадка, да…

В узилище Бутурлин попал, закатив в местной псковской корчме хар-рошую веселую драку! Да-да, именно во Пскове и происходило дело, поскольку из этого города шел прямой торговый путь на Ригу. И даже не один путь, а целых три, вернее даже – три с половиной. Два зимних и полтора летних – один через Нейгаузен или, как его называли русские – Новгородок Ливонский, и второй – через Юрьев-Дерпт. Именно второй путь шведы хотели сделать главным, восстанавливая древнее торговое право Дерпта (кстати, в обиду Риге), еще лет восемь назад запретив короткий путь через Новгородок. Русские купцы – новгородцы, москвичи, псковичи, тихвинцы – в то столетие ездили за границу охотно и часто, правда, для этого нужно было выписывать или, как тогда говорили, «выбирать» у местных воевод подорожные грамоты, стоившие не так уж и мало. Тем не менее, если б совсем невыгодно было торговать, так и не ездили бы. Что же касаемо жителей порубежных городов (того же Пскова), то им по «Соборному уложению» Алексея Михайловича от 1649 года разрешалось ездить в соседние немецкие и литовские земли без проезжих грамот.

Летняя дорога из Пскова в Ригу через Дерпт насчитывала шестьдесят четыре шведские мили, а в каждой миле – около десяти верст. Торговый путь через Новгородок Ливонский оказывался куда как короче – всего-то сорок девять миль, вот купцы им и пользовались к своей выгоде. Шведы же такой путь запрещали, делая ставку на торговое развитие Дерпта. Также запрещалось вести торговлю по пути.

Все эти запреты, однако же, постоянно и повсеместно нарушались, на что местные власти, заинтересованные в привлечении товаров и капиталов, смотрели сквозь пальцы, лишь иногда – с подачи вышестоящего начальства – позволяя себе какие-то недружелюбные акции.

Зимой два этих пути – через Новгородок и Дерпт – становились короче примерно на четыре мили – за счет замерзших ручьев и болот. Еще один путь проходил по Двине-Даугаве, и – пожалуй, самый известный и людный – через маленький горок Валмиеру. Проехавший по сему пути дьяк Меркурий Крылов в докладе псковскому воеводе Ивану Хилкову дал чрезвычайно подробное описание сего пути и четко высчитал его протяженность – двести семьдесят верст.

За каждую груженую повозку, следующую, скажем, из Риги в Псков, купцам следовало платить по два талера, а ежели ехать через Дерпт – то четыре талера или даже все пять! Два талера, к примеру, стоил очень хороший стул работы венских мастеров, хорошая же кровать ценилась в десять раз больше. Так что, если кроватями мерить, так и недорого выходила пошлина… Правда, в купеческом-то обозе вовсе не одна телега была.

В гулком подвальном коридоре вдруг послышались шаги, загремели, зазвенели ключи. Лязгнув, дверь отворилась с противным скрипом.

– Якоб Меллинг, приказчик? – грубым голосом осведомился тюремный страж. – По-русски ведаешь ли?

– О, да, да, говорю! – оживился узник. – А что такое?

– Экий ты прыткий! – стражник хмыкнул и тряхнул связкой ключей. – У нас говорят – любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Много будешь знать – скоро состаришься.

– О, господин! Я просто спросил.

– Спросил он… В обчем, так! Собирайся, велено тебя в общую камору, – хмыкнув, распорядился тюремщик. – Видать, не сильно ты купцу башку проломил. Ничо! Дьяк решит, как с тобой быти.

– А когда? Когда решит-то?

– Откуда я знаю, когда? Того не ведаю.

Выходя из темницы, Бутурлин спрятал улыбку. Все пока шло по плану. Драку в кабаке у немецкого подворья Никита Петрович устроил хорошую, запоминающуюся. Сильно никого не бил, не калечил, кастет или там кинжал не вытаскивал – все на кулачках. Поскользнулся, якобы невзначай, да опрокинул пиво на торговца из Нарвы – тот не стерпел, вскочил – орясина та еще! – да хотел было засандалить обидчику в ухо! Размахнулся уже, да только сотник оказался проворнее, уклонился да треснул немца в скулу, так, что бедолага долго мотал башкой. Помотал, очухался да с рычаньем выхватил нож… Пришлось угостить оглоедушку ухватистым деревянным блюдом! Уж что под руку попалось – супротив ножа-то.

Сидевшие за столом купцы, конечно же, вступились за своего сотоварища, однако и Бутурлин без защиты не остался. Одетый в скромный коричневый камзол и короткие широкие штаны безо всяких украшений, он вызвал к себе симпатии таких же вот приказчиков и слуг, те скромненько пили в дальнем углу, глаза посетителям не мозоля. Услыхав же крик: «Наших бьют!», приказчики тут же вскочили и, недолго думая, бросились в драку. Видать, не особо-то они того нарвского купца жаловали…

Кто-то из кабацкой теребени вызвал городовых стрельцов, те и прекратили драку, выпалив из пищали в потолок. Из одной выпалили, две другие направили стволами на драчунов. Еще и бердыши этак грозно сверкнули… и сабельки. Ну, что тут скажешь? Пришлось руки за спину заложить да топать в узилище, где и томиться в ожидании справедливого приговора.

Судить буянов должен был не воевода, а представлявшее интересы местной власти лицо, какой-нибудь мелкий чиновник – дьяк или подьячий. Видано ли дело – самому воеводе такой мелочевкой заниматься! Решение сей дьяк-подьячий должен принять такое, какое надобно – сам Ордин-Нащокин взялся за этим делом приглядывать.

– Гутен морген! – войдя в общую камеру, Никита Петрович весело подмигнул вчерашним своим знакомцам – приказчикам да подмастерьям. – Утро доброе.

Один из них – круглолицый малый, с небольшими оттопыренными ушами и светло-рыжею шевелюрой – при виде Бутурлина хмыкнул и помотал головой:

– Для кого-то, может, и доброе, а для нас – как сказать.

Усевшись рядом, на солому, лоцман развел руками:

– Ну уж… что уж теперь…

– Да мы на тебя не в обиде, – подал голос еще один узник, сидевший напротив, в углу. – Просто стражников вовремя не заметили, вот и…

– Ой, ребята! – лопоухий неожиданно улыбнулся, улыбка у него оказалась неожиданно хорошая, светлая, без единой щербатинки! Повезло человеку с зубами, что уж тут говорить.

– Ой, ребята! А все-таки здорово мы вчера намяли бока тому нарвскому черту! Он давно выпрашивал, хмырь косорылый.

– Да, славная вышла драка, – тут же поддержал еще кто-то.

Кто-то из узников усмехнулся, кто-то хохотнул, кто-то, с азартом вспоминая побоище, хлопнул себя по ляжкам… И тут началось!

– А как Михаэль его – оп-па!

– А тут те подскочили… А я их – скамейкой, ага!

– …ка-ак звезданет в ухо! Да еще и табуретку схватил… Идет, глазищи бешеные! Ну, думаю, все! Хорошо, Эрих с Михаэлем подскочили… Да и этот…

– Тебя как зовут-то, парень? – наконец, осведомился ушастый. Лет тридцати, плотный, высокий, жилистый, он, по-видимому, обладал недюжинной силой и, похоже, был тут за главного. По крайней мере, все обращались к нему уважительно.

– Якоб, – с самой добродушной улыбкой, Бутурлин протянул руку. – Якоб Меллинг. Приказчик из Ниена.

– Жил там такой купец, гере Ингвар Коотц. Так вот, я у него служил… Ну, пока… Да вы знаете.

Шведский город Ниен недавно захватили и сожгли русские войска под командованием воеводы Потемкина, и Никита Петрович имел к этому важному событию самое непосредственное отношение, о чем сейчас, конечно же, распространяться не стал. Да и не было нынче никакого служилого человека Бутурлина, а был некий Якоб Меллинг, бывший приказчик, а ныне – не пойми кто.

– Да уж, Ниен-то твой сожгли, слыхали, – вытянув руку, лопоухий сочувственно похлопал лоцмана по плечу. – Я так понимаю, нынче ты просто бродяга.

– Выходит, что так, – опустив голову, тяжко вздохнул «Якоб Меллинг».

– А я – Михаэль Киске, старший приказчик рижского купца герра Ханса Горна.

– Ого! Такая должность! Очень рад знакомству, герр Киске!

– Ты, Якоб, можешь звать меня просто – Михаэль, – старший приказчик повернулся к остальным узникам. – А это вот все наши, приказчики. Тот вон, в углу, в берете – Эрих, рядом – тощий – Хельмут, и вон, у окна – молодой Ханс. Самый наш младшенький.

Сидевший под самый оконцем мальчишка лет пятнадцати хохотнул, приподнялся и отвесил шутливый полупоклон. Смешливый…

– Ну, что сказать, Якоб… – покусав толстые губы, Михаэль пристально заглянул Никите в глаза. Вернее, попытался заглянуть – все ж темновато было, располагавшееся под самым потолком оконце, забранное ржавой решеткой, все же пропускало не так много свете, как хотелось бы.

– В драке, брат Якоб, мы тебя уже видели. Парень ты лихой и труса не празднуешь. Это славно! Но недостаточно. Позволь тебя проверить.

– Ну… проверяйте, – пожал плечом Меллинг. – Пожалуйста. Мне-то что?

Задумчиво покивав, старший приказчик снова покусал губы и спросил:

– А сколько у вас в Ниене стоила лошадь с телегой?

– Да как и везде, пять рублей. Ну, это где-то около четырех риксдалеров или, как говорят в России, ефимков.

– У нас в Риге привыкли просто – талеры… Овчинная шуба?

– Шесть копеек ведро.

– Хм… – вот тут Никита Петрович ненадолго задумался. – Это – смотря какой. Видавший виды – можно и за двадцатку купить, а добрый – и тридцать, и пятьдесят талеров потянет.

– Хорошо, цены ты знаешь, – улыбнулся Киске. – Извини, брат. Я ж должен был проверить – какой ты приказчик. Тебе точно идти некуда?

– А куда собирался?

– В Нарву, да на корабль…

Старший приказчик оказался человеком весьма дотошным и, кроме цен на различные виды товаров, еще со всем старанием выспросил нового знакомца о том, как именно он оказался в Пскове и зачем. К вопросу этому Бутурлин подготовился заранее, еще с Ординым-Нащокиным. Незадолго до гибели Ниена купец Ингвар Коотц сумел выбраться из города с немногочисленной свитой, но по пути к Нарве был атакован ватагой лихих людей. Купцу удалось отбиться, однако вот часть его людей, в том числе и Бутурлин-Меллинг, оказалась вынужденной бежать на юг, к Пскову. Немного оклемавшись здесь, в городе, приказчики приняли решение пробираться к своему патрону в Нарву, звали и Якоба, но тот отказался.

– Думаю, пустая затея, – поясняя, Никита Петрович почесал пробившуюся на бритом подбородке щетину. – Купец наш – разорен, склады его в Ниене – сгорели. Вряд ли ему будет дело до нас.

– Резонно, резонно, – покивал Михаэль. – А что твои приятели?

– Не послушали, – Бутурлин дернул шеей. – Говорят, нам герр Коотс задолжал, так пусть заплатит. Наивные, ха! Да что там говорить – молодежь.

Внимательно выслушав «Меллинга», старший приказчик с расспросами поотстал и даже немножко задремал… впрочем, как и все остальные. Как видно, утренняя бодрая беседа несколько утомила сих славных людей… или они просто копили силы на будущее. Так ведь, правда и есть – поговорили с новичком, все, что надо, вызнали – а дальше чего зря болтать-то?

Никита Петрович тоже попытался вздремнуть, однако сон не шел, а, наоборот, полезли в голову самые нехорошие мысли, вернее сказать, воспоминания, которые, ежели по уму, так вымести бы из башки поганой метелкой! Вымести бы, выкинуть и поскорее забыть! Хорошо бы… Однако вот не забывалось.

Приговоренный к четвертованию главарь разбойничьей ватаги Лихой Сом в ожидании казни томился в сторожевой башне, сложенной из крепких бревен. Раны, нанесенные Сому Никитой Петровичем, оказались не столь уж и тяжелыми, заживали на лиходее быстро, как на собаке. Впрочем, что теперь от того толку, коли совсем скоро ждет мучительная и неотвратимая казнь? И поделом! В таком разе с приговором были согласны все, слишком уж недобрую память оставил о себе жестокосердный разбойничий атаман, слишком уж много пролил кровушки.

Казнь назначили на субботу. В пятницу никак нельзя – пост. Срубили помост, плаху, рядом вкопали в землю заостренные колья – для оставшихся в живых соратников лиходея. Их, конечно, тоже должны были казнить, только – без особой выдумки, просто посадив на кол. Предстоящее развлечение обещало быть интересным и поучительным, и всю пятницу жители Плесова и окрестных деревень провели в предвкушении казни. Да что там казнь! Что там какой-то разбойник? Поговаривали, что сам государь, недавно приехавший на верфи, самолично посетит экзекуцию. Вот это бы нехудо – на царя-батюшку посмотреть! Когда еще увидишь? Да никогда, наверное.

К зрелищу готовились все, и не только из чистого любопытства иль для того, чтобы позлорадствовать. Сам царь – помазанник Божий – считался в те времена чем-то вроде чудотворной иконы. На него можно было не только посмотреть, но и помолиться, даже издалека испросив милости и здоровья для всех своих близких. Ну, а если государь благостной улыбкой всех собравшихся одарит или помолиться вздумает… Ну-у, тогда и совсем славно будет!

Загодя еще потянулись к месту будущей казни местные лесные колдуны да ворожеи, всякие там деды-шишки да бабки-заговорницы. У тех имелась своя корысть – темная. Всем известно: жир казненного от всякой хвори помогает, да и не только жир – ногти, волосы, кровь… Тут не столько с палачом нужно было договариваться, сколько со стражею, что потом возле умирающих да трупов выставлена будет.

Все ждали-жаждали казни, однако…

Однако самой-то главной казни, увы, не случилось! Гнусный лиходей и разбойник Лихой Сом в ночь с пятницы на субботу сбежал!

Кто помог – вызнали быстро. Девка одна возле башни крутилась. Рыжая такая, из соседней деревни – Жданки. Меланьей звали…

Девку словили сразу, да сразу же зачали и пытать. На дыбу вздернули, постегали кнутом маленько – вот и призналась. Она, она лиходею помогла – да на то и видаки нашлись. Свидетели! Не отопрешься… Так ведь не особо и отпиралась рыжая. Улыбалась под кнутом, словно совсем боли не чуяла, и глаза ее при том были такие… шалые. Люблю, говорит, его – Сома, лиходея!

Вот оно что… Любовь, однако!

Прелюбодейку сожгли в срубе. Средь царской свиты священник один, Никона-патриарха ставленник, оказался, он-то и предложил – сжечь. Ну, чтоб без пролития крови. Так и сладили. У помоста врыли в землю кол, вокруг него, на некотором расстоянии, небольшой срубик сложили, вроде колодезного.

Нагую деву привязали к колу, а срубик, сенцом обложив, зажгли. Вначале еще ничего было… потом печеным мясом запахло… да-да, печеным, не сжигали преступницу – заживо пекли! Страшно кричала Меланья, особенно когда вытекли от нестерпимого жара глаза да начала лопаться кожа…

Не выдержал тогда Никита Петрович – бочком-бочком да подался прочь с лобного места. Да и не один он дал тогда слабину… Нет, все правильно – за дело Меланью казнили… Только как-то это нехорошо. Ну, повесили бы или там расстреляли из луков. Голову рубить – это казнь легкая, дворянская – не для нее. Ну, хоть как-нибудь по-другому, ага… Чтоб запаха тяжелого мясного не чувствовать, не видеть лопающихся глаз, криков, стонов ужасных не слышать бы… Эхх…

А Сом-то Лихой – хорош гусь! Сбежал, гадина. И ничем своей юной спасительнице не помог. Даже не попытался. Такая вот, похоже, любовь. Односторонняя, как сабля.

После казни вдруг обнаружилась мертвой сторожа у обоза царского. Все четверо стрельцов – убиты. Ловко, быстро, без шума. Сначала – вылетели две стрелы, да метко так, в горло! Потом, похоже, объявился и злодей – надо сказать, опытный, умелый – оставшиеся стрельцы даже на помощь позвать не успели.

Пока людишки на казнь глядели, лиходей свое дело справил, до царского сундука добрался. Унес крест наперстный в каменьях, иконку малую в богатом окладе да перстни златые. Талеров на пятьсот! Ну, для царя ущерб небольшой, однако не в ущербе дело – в чести! Это ж надо так – самого государя обворовали, тати поганые!

Слухи об том деле потом ходили разные. Местные мужики всерьез поговаривали, что провернул его не кто иной, как Лихой Сом! Далеко он не убежал, затаился поблизости, запрятался до поры до времени, выжидал. И вот – дождался.

Сволочь! Это вместо того, чтоб любимую деву спасать…

Как и ожидал Бутурлин, суд по делу «буянов» прошел быстро и вполне справедливо. Никто от них ничего уже не хотел, тем более что драку признали обоюдной. Приговорив всех к покаянию и битью поклонов по сто раз каждую утреннюю и вечернюю молитвы, судейский счел свою задачу исполненной и тотчас же приказал «гнать дармоедов из узилища поганой метлой», что и было тут же исполнено к вящей радости узников.

Выписав на немецком дворе подорожную, господин Михаэль Киске тут же отметил ее в воеводской избе, где располагалось местное «присутствие» или «приказ», и с легким сердцем пустился в путь вместе со всем своим караваном. Как понял Никита, старший приказчик был тут самым главным, исполняя волю пославшего негоцианта, так что все дела здесь решали с ним.

Выехали в понедельник, поутру, о двадцати двух подводах, груженных пенькою, кожами, воском, бочонками с медом и рыбьим зубом. Последний в количестве четырех подвод купил лично господин Киске, купил на удачу у проторговавшихся архангелогородских купцов. Все возы тащили четверки лошадей, запряженных по двое, цугом. Каждую телегу аккуратно укрывала рогожка, имеющая на рижском рынке свою конкретную цену. На каждом возу, кроме возницы, сидел приказчик или обозный служка, вооруженный пикой, арбалетом и палашом. Имелись в караване и аркебузы – через воз. Хоть места кругом казались довольно людными – все же торговый тракт! – опытный старший приказчик все же еще и выставлял походную охрану – по двое всадников впереди и позади обоза. Караульную службу приказчики и служки несли по очереди, не чинясь.

Михаэль двинул обоз по короткому пути – через Нейгаузен, Новгородок Ливонский, что строго-настрого запрещалось специальным королевским указом. Впрочем, указ сей распространялся только на русских купцов… коих тоже оказалось на тракте предостаточно – и попутных, и встречных. То ли они не ведали об указе, а, скорее, просто плевали на него с высокой колокольни… что всячески приветствовали власти Нейгаузена, к вящей своей выгоде.

В Нейгаузене, у замка, остановились на просторном постоялом дворе. Возы с самым ценным товаром загнали во двор, остальные расположились рядом под надежной охраною все тех же приказчиков и слуг. Успели засветло, а вечерок нынче выдался добрый, солнечный, с пышным оранжевым солнцем и неумолчным щебетом птиц. Правда, вчера вот целый день шел дождь. И позавчера. Вон, лужи еще не высохли.

– Этак и тракт раскиснет, – выпив на постоялом дворе пару кружек пива, Бутурлин вышел во двор, жмурясь от ударивших по глазам лучей.

– Не раскиснет, – уверил показавшийся на крыльце приказчик. – Не так уж и долго осталось до Риги. Уже – Лифляндия! Наша земля. Как тебе пиво, Якоб? Вкуснее ниенского?

– Вкуснее, вкуснее… – Михаэль добродушно расхохотался и упер руки в бока. – Это ты еще рижского не пробовал! Эх, доберемся до Риги… Что там намерен делать?

– Думаю найти своих земляков из Ниена, – пожал плечами Никита. – После русского разорения многие нашли там приют. Некоторые даже и до разорения. Словно знали.

– Ну… скорей – предчувствовали, – усмехнувшись, Михаэль сплюнул в траву и вернулся обратно в трапезную, откуда уже слышались разудалые песни.

Бутурлин расспрашивал уже о ниенских беженцах – и о купце Готлибе Шнайдере, и о его дочери Анне… Аннушке…

Анна! Голубоглазая веселая Анна! Помнишь ли ты еще статного русского лоцмана? Прогулки, нежные разговоры, поцелуи… Да все!

Увы, Анна давно уже не свободна. Ныне она жена рижского купца Фрица Майнинга, казначея братства черноголовых. Про этих-то новый дружок Михаэль знал, правда, ничего доброго не рассказывал. Однако же – конкуренты!

Хоть так… Куда хуже было бы, ежели б господин Киске тотчас по прибытию в Ригу разболтал бы всем подряд – в том числе и Майнингу – о молодом приказчике из Ниена. Слава Господу, с казначеем черноголовых старший приказчик не водил никакой дружбы, да и вообще производил впечатление человека не слишком болтливого. Не болтун, умен, опытен… С какого рожна он потащил за собой неведомого ниенского парня? Никита Петрович ведь не напрашивался слезно в попутчики, Киске его сам позвал. Оно конечно, на то Бутурлин и рассчитывал, однако… как-то все слишком гладко сложилось… Так ведь и хорошо, что сложилось! Радоваться надо, а не каверзы на пустом месте выискивать.

К слову сказать, к большим обозам частенько присоединялись паломники, артельщики и просто бродяги. Так было безопаснее, и особенных хлопот обозникам они не доставляли – брели себе потихоньку за караваном да просили милостыню в случавшихся на пути городках. Если б не расположение Киске, Бутурлин добрался бы в Ригу и вот так – с бродягами.

За обозом поспешало с полдюжины нищих в каких-то совершенно невообразимых лохмотьях и прохудившихся башмаках, перевязанных тряпками и обрывками ремней. Нынче вся эта братия ошивалась в Нейгаузене – попрошайничали да подворовывали по мелочи на местном рынке да на постоялых дворах. Вот и сейчас вон – дрались в углу двора, за навозной кучей! Видать, объедки не поделили. Вон, как орали-то, ого-го! Словно из-за куска золота!

Молодой человек невольно присмотрелся, прислушался… А нищая братия между тем разошлась вовсю! Четверо мужиков – не столь уж и слабосильных – раскрыв щербатые рты, колошматили совсем юного парня. Мутузили всем, что попалось под руку – обрывками старых вожжей, палками, а кто-то – обломком оглобли… Вон как сейчас треснул бедолагу по спине! От души, что и сказать! И как тот только не переломился-то?

– На тебе, гад! Получай! Давай, з

аваливай его, ребята!

Чувствуя, что дело совсем уж плохо, парнишка рванулся к навозной куче, там, сразу за ней, виднелся невысокий забор – перескочить и…

Кто-то из оборванцев ловко поставил беглецу подножку – и тот, споткнувшись, полетел лицом прямо в навоз. А позади с азартными воплями уже бежали недруги! Эх, несдобровать парню, ага…

– А ну-ко стоять! – в три прыжка Бутурлин оказался около кучи. – Вон пошли, живо!

– Господин… он нашу капусту сожрал. За такое бить надо!

Один из бродяг скривился и, склонив голову набок, оперся на обломок оглобли. Говорил он со всем почтением, но темные, глубоко посаженные глаза щурились очень даже недобро. Да и остальные его сотоварищи вовсе не выглядели такими уж запуганными… как и слабосильными. Крысы! Озлобленные, загнанные в угол крысы. Такие и броситься могут – запросто!

Нехорошо усмехнувшись, Никита Петрович выхватил из ножен палаш, врученный ему для несения караульной службы, и, сделав ловкий выпад, ударил одного из бродяг по пальцам… плашмя…

Обломок оглобли упал в пожухлую траву, в подорожники, желтые от пахучей навозной жижи.

Закругленное острие палаша уперлось другому оборванцу в шею.

– Два раза повторять не привык! – Бутурлин грозно сдвинул брови. – А ну!

Вот тут бродяги не выдержали, побросали свои палки, да, подхватив руками рваные подолы, со всех ног кинулись прочь.

Проводив их недолгим взглядом, «Якоб Меллинг» подошел к сидевшему у кучи пареньку.

– И за что они тебя так?

Оборвыш поднял глаза… большие, серые, словно жемчуг… Такое знакомое лицо!

– Марк… Марта! – удивленно ахнул молодой человек.

Девчонка вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони:

Узнала! Эх… Лучше б ее те оборванцы убили! А теперь придется убивать самому. Узнала! Разболтает… выдаст… Ну, надо же так! И как она здесь оказалась-то?

– Я знаю здесь, в городе, одно тихое место, – поднимаясь на ноги, Марта покусала губы. – Мы могли бы спокойно поговорить.

– О нас, господин. И… если ты вдруг захочешь меня убить… там это сделать удобнее.

– Говорю же – местечко тихое.

Тихое местечко оказалось грязным вертепом, пристанищем самых подозрительных личностей и оборванцев, явно имевших нелады с законом. Располагался вертеп на восточной окраине, неподалеку от городских ворот. Небольшая приземистая корчма с узеньким двориком, где и блевали, и справляли естественные надобности. Даже вот кто-то спал… или – мертвяк?

Проходя мимо, Бутурлин несильно пнул тело башмаком… в ответ послышалось неразборчивое бурчание.

– Спит, болезный… Однако – укушался.

– О, прошу, прошу сюда, господа! – навстречу припозднившимся гостям выскочил, похоже, что сам хозяин – сутулый и тощий, с мосластым лошадиным лицом и цепким взглядом. – Вам нужны покои…

– Нужны, – тут же кивнула Марта. – И… что у тебя там есть?

– Сегодня селедка с луком… И пироги.

– Тащи и то, и другое…

– Понял… Прошу, проходите, мои господа…

Надо сказать, никто из сидевших за столами упырей не обратил на новых гостей абсолютно никакого внимания. Видно, так уж здесь было принято – и Марта об этом откуда-то знала.

Пока ждали хозяина, Бутурлин невольно прислушался к приглушенному говору…

– А я вам говорю, уважаемый герр Ланце, что молочный поросенок готовится совсем не так…

– Это были великолепные жонглеры, я вам скажу! О, господа! Как они поставили «Роман о Лисе»!

– Жонглеры? Фи, господа. Ну, что толку в этих ярмарочных фиглярах? Уж лучше бы к нам заглянул какой-нибудь бродячий театр! «Кориолан», я вам скажу, господа – зрелище сильное!

И столь же сильное впечатление осталось у Никиты Петровича от всех этих разговоров. Положа руку на сердце, он готовился услышать нечто совсем другое. Кого-то убить, украсть что-нибудь, поделить или спрятать краденое… А тут, поди ж ты! Молочный поросенок! Театр!

– Кто все эти люди? – удивленным шепотом поинтересовался молодой человек. – Оборванцы, но…

– Это их рабочее платье, – Марта отозвалась так же тихо. – Здесь нынче собрались все нищие Южной Лифляндии. Обсудить какие-то свои дела.

– Да, нищие… многие из них отнюдь не бедны. Беженцы из германских земель, слава богу, закончились.

Закончились. Да, наверное. Вот уже целых восемь лет прошло, как отгремела длящаяся долгие тридцать лет война за земли и право веры, унесшая треть немецких мужчин и чуть поменьше – женщин. Война, после которой вместо богатых имперских городов остались лишь чадящие развалины, а объединение Германии отодвинулось более чем на двести лет. Впрочем, небось с помощью османских ятаганов на юге уже поднимала голову Австрия, на севере же пока еще дремала Пруссия, коей было суждено перевернуть следующий, восемнадцатый, век… и девятнадцатый – тоже.

Насчет корчмы Бутурлин сообразил быстро – не такой уж это оказался вертеп. Просто собрались нищие, нищие-профессионалы, те, что просили милостыню уже много лет, ею и жили, наследуя сие ремесло от предков. Имели дом, семью и все такое прочее…

– А эти молодые ребята? Дети совсем…

Никита Петрович, любопытствуя, показал рукой…

– Не надо здесь ни на кого указывать, – сразу же зашипела Марта. – Это – младшие братья…

– Ой, господин… вы такой наивный! Они просто ищут достойных господ… для своих сестер. Здесь – место встречи.

– Вот именно – сводники.

Вот об этом Никита Петрович кое-что слышал и в Ниене. Стоимость любовных утех тех дамочек, что во множестве увивались за посетителями во всех европейских кабаках, была не так уж и велика, всего-то один талер… ну, два. Однако с такими было страшно. Все боялись нехороших болезней, и оттого состоятельные господа предпочитали совсем уж юных прелестниц, недавних девственниц, через которых точно еще не прошла целая рота! Хоть какая-то гарантия… Прелестницы принимали у себя дома, стоили очень дорого – десять, а то и двадцать талеров – и на эти деньги существовала вся их семья, а братья да – служили сводниками. Такие вот дела.

– Комната с бубновым тузом, – наконец-то хозяин принес ключ и ухмыльнулся. – Масть не перепутаете?

– Да уж как-нибудь.

– С вас талер вперед…

– Я заплачу, – Марта мягко сжала Бутурлину руку. – Вот, кабатчик, извольте… Идемте, господин.

Узкая лестница. Но перила не грязные, нет. Вот и пустой этаж, галерея – ряды дверей. Трефы, крести, черви… желуди – это на немецкий манер масть… А вот и бубновый туз.

– Давайте, господин, я открою.

Лязгнул замок. Дверь распахнулась легко, без скрипа. Снизу, из общей залы, доносились приглушенные разговоры и женский смех.

Внутри все было узкое. Узкая, словно пенал, комната, узкое – с мелкой остекловкой – окно, узкое ложе. У окна стоял небольшой столик… и все. Никакой другой мебели не имелось.

Едва только сели, как послышался вежливый стук – корчемный служка принес заказанную селедку и пироги. Ну и, как само собой разумеется, две кружки пива – большие, деревянные, с крышечками.

Никита Петрович с подозрение сделал глоток…

Пиво в доме свиданий оказалось на удивление вкусным, терпким.

– А здесь всегда вкусное.

– Я вижу, ты здесь уже была!

Девчонка замолкла, жадно налегая на селедку и пироги… наконец насытилась.

– Вы ведь хотели меня о чем-то спросить? Так я сейчас расскажу, да…

Оказывается, бравый рейтарский капитан, шевалье Жюль де Бийянкур, проиграл свою пассию в карты! Вот просто так взял и проиграл. Ну, как слугу… служанку… Да и ладно, что проиграл – с кем не бывает? Но тут весь вопрос – кому? Новый хозяин Марте не понравился, так что девушка плюнула и ушла. Ушла, не сбежала – что она, крепостная что ли?

– Иду в Ревель, – пояснила Марта. – А там поглядим. В Ревеле у меня дядюшка, булочник.

– Ну, хоть подкормит, коль уж булочник, – Никита Петрович улыбнулся, глядя на просвечивающие сквозь рубище тощие плечи девчонки. Та вдруг вздрогнула, к чему-то прислушиваясь, и робко попросила:

– Мне показалось… там, внизу… там те люди, бродяги, которые… Господин, вы не могли бы…

– Да гляну, чего уж.

Успокоительно кивнув, Бутурлин вышел на галерею, несколько удивленный испугом Марты. Уж, если ей кого сейчас и бояться, так это его – Никиту Петровича! Эх, зря попалась на его пути эта беглая девка! Еще и признала… Что с ней надо делать, решать…

– Показалось тебе, – вернувшись, улыбнулся лоцман. – Никого из твоих знакомцев-бродяг там точно нет.

– Ну, нет так нет, – девчонка повела плечом и потянулась к кружке. – А пиво здесь вкусное! Благодарствую, что угостили, мой господин.

Бутурлин тоже приложился кружке, сделал долгий пахучий глоток… и вдруг почувствовал, как перед глазами все поплыло, зашаталось, а дощатый пол рванул по стенам к потолку, словно взбесился!

– Ну, вот. Так-то лучше будет.

Аккуратно уложив опоенного молодца на ложе, Марта задумчиво покусала губу и вытащила кинжал, висевший на груди на цепочке, в небольших изящных ножнах из кожи китайской змеи. В дрожащем свете свечи тускло блеснуло острое лезвие.

Ударить? В больших жемчужно-серых девичьих глаза вспыхнули золотистые искры. Ну да – убить! Чего раздумывать-то? Он-то бы не думал, вон, как глазами зыркал – придушил бы или шею свернул. Черт ведь дернул свидеться! Да еще вот так, что оба друг друга признали. Марта не дура была. Понимала – царские сотники просто так в приказчиков немецких не обращаются. Знать, имелась тому причина, какое-то важное и, несомненно, весьма тайное дело, поручение государево! Или… или господин сотник просто-напросто что-нибудь натворил да подался в бега? Так или этак, а все одно – лишние свидетели ни к чему.

Марта вновь покусала губу и усмехнулась: что ж, коли уж им двоим на одной дорожке не разойтись, тогда – убить! И не медля. Впрочем, может быть, достаточно яда? Да нет, недостаточно. Оставалось всего-то полперстня… эти-то остатки и подсыпала в пиво девчонка. Вовсе не смертельная доза, особенно для такого-то молодца. Ну, сколько уж было. В сон отправила – и то хорошо, славно. Теперь можно и кинжал в сердце воткнуть, и Марта проделала бы это быстро и ловко, без всяких угрызений совести… Коли б не ощутила некоего беспокойства. Во-первых, бродяги могли проследить, а во-вторых – как-то здесь не очень спокойно, людно. Обычно ведь тихое место, но нынче вот с этим не повезло…

Убить вот так, открыто – опасно! А вдруг заведут дело, станут искать? Лифляндия – территории шведского королевства, а шведы законы чтут.

Нет… Девушка порывисто убрала кинжал в ножны, нащупав под одеждой небольшой кожаный мешочек. Не выдержав, вытащила, развязала… Тускло блеснуло золото, просиял нестерпимо синим драгоценный сапфир! Красота какая… Божественно!

Облизав пересохшие губы, Марта завороженно смотрела на перстень. Повертела в пальцах, шепотом прочла надпись, тянувшуюся по всему кольцу чеканным русским шрифтом – полууставом.

– Государь Алексей Михайлович…

Девчонка выговорила «Михайловитч». Еще немного полюбовалась. Улыбнулась. Спрятала перстень. Вот он! Немалых сил стоило его украсть! Именно им расплатился на постоялом дворе тот, которого нынче преследовала Марта. Да-да, преследовала, никто ее не прогонял и не проигрывал в карты, шла сама… сбежала, пустилась в погоню, и, похоже, не зря! Человека того в русских землях звали Лихой Сом, перстень же был из царских сокровищ, прихваченных лиходеем во время казни его же любовницы.

Неосторожно, что и сказать! Лучше б ювелирам перстень отдал. Хотя, что так, что этак, все равно – след. Да и чего Сому осторожничать? Здесь Лифляндия, территории шведской короны, кто из русских его тут достанет, возьмет? Сам-то он взял изрядно… Правда, вот совершил ошибку – попался на глаза Марте. Девушка вовсе не собиралась пялиться на казнь, зрелища чужих страданий ее никогда не привлекали. Другое зрелище привлекло – Лихой Сом…

Неглупая и битая жизнью девчонка сразу же сообразила – вот он, шанс! Шанс разбогатеть, выбиться в люди, упустить который было бы непростительной глупостью. Ну, а что? Сколько уже можно притворяться, ходить в мужском платье, чтоб, не дай бог, никто не признал в ней одну юную ведьму, что год назад сбежала от костра в славном городе Нарве! Сбежала, пока вели на казнь, да махнула с крепостной стены в реку! Ротозеи стражники только ахнуть успели. Нырнула, выплыла, хоть и мелко. Что и говорить, повезло. Могла ведь и расшибиться, ага.

Однако пора… Надвинув на самые глаза бархатный синий берет, Марта набросила на плечи бутурлинский плащ и вышла, аккуратно заперев дверь на ключ. Выйдя в ночь, улыбнулась. Бог с ним, с сотником. Оклемается так оклемается. Бог с ним… или, вернее – дьявол.

Любовное приключение Якоба немало позабавило всех приказчиков, уже знавших все и во всех подробностях, причем в таких, о которых сам Никита Петрович и не подозревал даже! А что? Нейгаузен – городок небольшой, сплетни расходятся быстро.

Бутурлин пришел в себя быстро, к утру, и так же быстро, как ему казалось, добрался на постоялый двор… Однако по пути его видели очень и очень многие. Мелкие торговцы, нищие, артельщики, воины городской стражи, подмастерья, два кузнеца, лодочник, бондарь и прочая, и прочая, и прочая.

Перемигивались, смеялись вслед. Только что пальцами на «приказчика Якоба» не показывали! Говорили, что сей незадачливый молодой человек с известными целями познакомился с одной юной собой, переодетой в мужское платье, и эта сладкая парочка подалась в одну имеющую соответствующую славу таверну, где и предалась любви… Закончившейся весьма тривиально – юная особа ловко опоила своего кавалера, а потом и ограбила до нитки, не побрезговав ни старым плащом, ни беретом.

– Эх, Якоб, Якоб, – старший приказчик Михаэль Киске едва удерживался от смеха. – Ты вот, по виду, человек опытный, ушлый. И так глупо попался! Ну, у нас бы про эту девку спросил…

– Так вы что же, ее знаете?

– В таверне узнали. Марта ее зовут, отравительница она и ведьма!

– Ведьма? – вот тут Бутурлин по-настоящему удивился и покачал головой. – Да быть такого не может!

– Еще как может! – не выдержав, хохотнул Михаэль. – В прошлом году ее приговорили в Нарве к костру. Не за красивые глаза, как ты сам понимаешь.

– Да-да! Но сжечь не успели. Злодейка заговорила стражников и улетела из крепости на метле!

Никита Петрович недоверчиво хмыкнул:

– Неужели – на метле?

– Сам комендант крепости лично видел! И все его солдаты. И пастор еще.

Ну, что на такое скажешь? Никита Петрович лишь тяжко вздохнул. Судя по тому, что сия ведьмочка проделала с ним – могла и на метле, очень даже!

По краям тракта тянулись чахлые лифляндские леса, тут и там перемежаемые серыми громадами замков, возведенных еще во времена крестоносцев. На полях кидали скирды местные крестьяне.

Здесь, в Лифляндии, как и в лежащей чуть южнее Латгалии (ныне принадлежавшей Польше), свободных, ни от кого не зависящих хлебопашцев уже практически не осталось, все уже стали крепостными, барщинными либо чиншевыми. Барщинные крестьяне работали на хозяина не покладая рук, чиншевые же платили высокий оброк – чинш – как продуктами, так и деньгами. Причем некоторый оброк обязаны были платить и барщинные, а чиншевые в обязательном порядке отрабатывали своему господину во время уборки урожая и молотьбы, их согласия на это, разумеется, никто не спрашивал. Кроме того, крестьяне платили налог государству с каждого двора и налог на содержание армии. Еще необходимо было содержать священнослужителей и церкви, а кроме того – нести множество повинностей, из которых, пожалуй, самой обременительной для сельского люда была гужевая – доставка в Ригу продуктов, производимых в поместьях.

День прояснялся. Хмурившееся еще с утра небо прорвалось сверкающей синью, а выглянувшее солнышко к обеду припекло так, что Бутурлин снял кафтан.

Через пару дней показалась широкая река, а немного погодя возникли и мощные городские стены, и шпили церквей, царапающие низкое серое небо.

Ну, вот она, Рига! Добрались наконец.

По рекомендации Михаэля Киске «Якоб Меллинг» устроился младшим приказчиком к некоему рижскому негоцианту по имени Карл Нойзе, купцу не из богатых, но и не совсем уж из бедняков. Сговорились за полталера в месяц, можно было бы и побольше, но купец выглядел скупцом, и Бутурлин не стал торговаться: на первое время сойдет и так, лишь бы зацепиться.

Герр Нойзе имел небольшую контору на первом этаже собственного дома, располагавшегося на улице Медников, неподалеку от Соборной площади. Покрытый желтоватою штукатуркой дом имел по фасаду всего два окна, внутри было тесновато. Первый этаж занимала контора, второй – покои хозяина, на третьем ютилась прислуга и те из приказчиков, что не имели никакого жилья в городе. Правда, таких оказалось немного, и «Якоб» уже на следующий день понял – почему. Просто скряга хозяин драл за ночлег весьма солидную плату, за которую можно было бы снять угол в любом доходном доме. Не в центре, правда, но чуть поодаль – вполне.

На поиски жилья Бутурлин потратил первое же воскресенье, все остальное время он и не мог поднять головы, по уши погруженный в торговые расчеты под руководством старшего приказчика Ларса, педанта, въедливого до полной невообразимости. Тот гонял новичка вовсю! То рассчитай стоимость перевозки дюжины мешков шерсти из Риги в Либаву, то срочно сбегай в порт, узнай цены, да сравни с ценами на рынке, да потом беги в ратушу, заверь бумаги… Поздно вечером – к концу трудового дня – Никита Петрович просто валился с ног! А ведь он был человеком весьма тренированным, воинским.

Ратушная площадь города Риги славилась своей красотой абсолютно справедливо, и лоцман оценил это, едва только вывернул из-за угла на широкую улицу, проходившую мимо церкви Святого Петра с высоченной, крашенной в веселенький зеленый цвет, колокольней.

Однако же первым, что бросилось в глаза на площади, была вовсе не ратуша, а дом братства черноголовых, нарядный, сверкающий расписным узорочьем, словно рождественский пряник. Многочисленные шпили, башенки, разноцветные надписи и гербы вовсе не казались хаотичным, а смотрелись вполне даже в гармонии, невольно завораживая взгляд.

Михаэль Киске, как и уговаривались, ожидал своего младшего собрата невдалеке от торговых рядов. Ради воскресного дня старший приказчик надел узкий праздничный кафтан из переливчатой ткани с серебряной нитью, выпустил на плечи широкий кружевной воротник, приладил павлинье перо к черной фетровой шляпе. Короткие широкие штаны приказчика парусил налетавший с близкого моря ветер, в тон вороту сверкали белые шелковые чулки, а уж как башмаки скрипели! Щеголь. Как есть – щеголь! Еще бы шпагу – и вылитый дворянин.

– Доброго дня, господин Киске, – подойдя, приподнял шляпу Бутурлин. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

– Так… чуть-чуть, – старший приказчик слегка скривил губы и, осмотревшись вокруг, неожиданно пригласил «друга Якоба» «в одну неплохую пивную».

В пивную так в пивную, что ж. Надо сказать, сие предложение вызвало у Никиты Петровича весьма большое удивление, которое он, конечно же, ничем не выказал. За время совместного путешествия до Риги Бутурлин уже спел неплохо узнать своего спутника, человека умного, ушлого и ничего просто так не делавшего. Вот и сейчас… С чего это он вдруг вздумал Якоба пивом поить? Или… наоборот, собрался выпить за чужой счет? Так это…

– Михаэль… чтоб ты знал. Денег пока – ни гроша…

Старший приказчик лишь отмахнулся, еще больше заинтриговав собеседника. Дело обещало быть интересным…

Шли недолго, искомая пивная располагалась в уютном полуподвальчике, всего в нескольких шагах от Домской (или Соборной) площади. Длинные столы, распахнутая в солнечное утро дверь, пол с набросанным по углам пахучим сеном.

Тут же появился хозяин – кругленький, с потным добродушным лицом…

– О, господин Киске!

– Как всегда, Пауль.

«Как всегда» – оказалось двумя кружками темного пива плюс гороховая похлебка и свиная рулька с капустой, все вкусно и не особо дорого… однако не по деньгам Якоба.

– Кушай, кушай, – с видом добрейшего друга Михаэль похлопал приятеля по плечу и, выждав некоторое время, перешел к делу.

– Видишь ли, дружище Якоб. Давно хотел сказать… Ты ведь, верно, и сам уже догадался, что к господину Нойзе я приставил тебя не просто так…

Ага! Бутурлин потупил глаза. Вот оно – начинается. Ну-ну, послушаем.

– Я понимаю, – скромно кивнул лоцман. – И готов услужить.

– Это – правильно! – Киске негромко рассмеялся и почесал оттопыренное ухо. – Так и думал, что ты все верно поймешь. В общем, о Карле Нойзе я должен знать всё. С кем торгует, чем торгует, где что почем берет – всё. Раз в три дня будешь составлять для меня подробный отчет. Нынче – вторник, так что в пятницу встречаемся здесь, в это же время.

– Ну, вот и славненько. Ты тут доедай… а мне пора.

Прощаясь, Михаэль поднялся на ноги. Кое-что вспомнив, вскочил и Никита:

– Господин Киске! Вы обещали мне помочь с жильем.

– Ах да… – старший приказчик задумчиво обернулся на пороге и неожиданно нахмурился. – А что, старый Нойзе уже не сдает покои на третьем этаже? Это было бы лучше.

– Ничуть не лучше! – резко возразил Бутурлин. – Они там все за мной следят!

– А, ну, если та-ак… Здесь неподалеку есть Крепостная улица. Там – доходный дом некоего Мика Райза. Синий такой, с белыми окнами. Мика и спросишь. Скажешь, что от меня.

Уже к вечеру Бутурлин съехал от надоедливого скряги-купца, поселившись в общих покоях на четвертом этаже доходного дома. Хозяин просил недорого – и то пришлось занять у Михаэля… Марта, зараза, обчистила все карманы!

Да и черт с ней, не жалко! Сбежала и сбежала… Главное – не пришлось убивать…

Под четвертый – жилой – этаж владелец доходного дома хитроумно переделал чердак, и получившиеся покои теперь сдавал в наем за весьма приемлемую цену таким вот, как и Якоб, нищебродам-приказчикам-подмастерьям, с утра и до позднего вечера трудившимся на своих алчных хозяев. Сюда приходили только спать, ну, еще гужевались по воскресеньям. В город уже просочились самые зловещие слухи о плывущем по Двине реке неисчислимом московитском войске, ведомом самим царем! Беженцы в ужасе рассказывали о взятии русскими варварами Динабурга! А это уж совсем рядом.

Еще поговаривали, что командующий, господин Магнус Делагарди, дабы не распылять силы, вовсе не думает оборонять пригороды – посады или, как их здесь именовали – форштадт. Просто оставит их врагу и будет оборонять лишь городские стены – благо там имелось, что оборонять и чем обороняться. Многие обыватели уже бежали из города в Швецию, впрочем, большинство все же надеялось на помощь королевского флота.

Насчет же форштадта Бутурлин всерьез опасался – как бы их сами обороняющиеся не сожгли, чтоб неприятелю не стало, где укрыться. Так частенько делали, а в предместье как раз и располагалось подворье для русских купцов, куда Никите Петровичу необходимо было наведаться как можно скорее – взять у купцов выделенные на операцию деньги и полностью изменить все свое существование! Хватит уже. Постоянная работа и низкое общественное положение не давало возможности подобраться ко всем рижским тайнам. А потому – бедный ниенский приказчик Якоб Меллинг должен был исчезнуть или вообще умереть, а вместо него появился бы некто совсем иной… Деньги. Нужны деньги! Ну и… тогда можно будет подумать и о личном.

Дом Фрица Майнинга Никита отыскал быстро, казначей братства «черноголовых» проживал невдалеке от Рижского замка, в одном из зажиточных трехэтажных домов. Бутурлин даже видел Анну! Правда, так, мельком – пока не подходил, опасаясь выдать себя раньше времени. Да, наверное, и не нужно было подходить, совсем не нужно – кто знает, какая сейчас Анна? Вдруг да выдаст? Последние два года приучили Бутурлина сомневаться во всем. Внешний вид Аннушки ему как-то не очень понравился – юная женщина выглядела какой-то осунувшейся и бледной, да и грустноватой тоже. Хотя ее платье из дорогой переливчатой ткани, с брабантскими кружевами и шелковыми вкладками на рукавах, стоило, как добрая лошадь.

Ладно. С Анной – потом. Сначала – дело. Получит деньги и переродится из приказчика… в некую, куда более значительную, фигуру.

Приказчик, конечно, мог бы уехать по хозяйским делам, скажем, куда-нибудь в Ревель или Нарву… Однако хитроумный господин Киске явно заподозрил бы неладное и проверил бы все сведения у купца, тем более это так легко сделать! Не-ет, с отъездом не выйдет… Тогда несчастному Якобу придется-таки погибнуть в пригородных лесах, угодив в лапы разбойников… или – русских!

– На русское подворье? – удивился во время очередной встречи Михаэль. – Говоришь, должны? И много?

– Х-хэ! Однако да, для тебя и это деньги. Что ж, дружище Якоб, поезжай. Но, предупреждаю, будь осторожен – вроде и недалеко от города, а места там гиблые. Да и на самом подворье лучше без важного дела не соваться. Его арендует некий Юрий Стрис – про талеры ему не говори ни слова. Скажи, мол, просто хозяин послал к русским по делам.

– Так и сделаю, друг Михаэль! Спасибо.

– Как вернешься, обо всем доложишь в подробностях.

Что касаемо Юрия Стриса (или Стрижа, как говорили русские), то о нем Бутурлина предупреждал еще Ордин-Нащокин, настоятельно советовавший опасаться сего господина. Ну, опасаться Бутурлин никого не собирался, однако… имел в виду.

Будучи в образе приказчика, «Якоб Меллинг» высмотрел на торговой площади русских торговцев и до подворья добрался на их возу за малую толику медях. Ехали не так уж и долго – миновали Пороховую башню, ворота, перекатились по временному деревянному мосточку через недавно вырытый канал, перевалили через вал, а уж там, от сторожки, было рукой подать.

– Вон оно, подворье, – обернувшись, возница указал кнутом на невысокое здание, красневшее кирпичом на повертке, за тоненькими осинками и ольхою.

Это еще, похоже, считалось пригородом, дальше же, совсем рядом, начинался смешанный лес. Густой и, по виду, непроходимый, он тянулся по всему побережью до самой Эстляндии. Сразу же за подворьем шумели высокие дубы и березы, тянулись к небу золотистые липы, и хмурые ели шевелили мохнатыми лапами, словно желая схватить любого, кто неосторожно сунется в чащу.

– Места тут недобрые, – подгоняя лошадь, поцокал языком возница. – Шалят.

Сидевший рядом торговец в узком и длинном кафтане нехорошо усмехнулся, показав редкие желтые зубы:

– Не только в лесу шалят. И на подворье – бывает. Хозяин, Юрий Стриж, сволочь редкая. Многие беды от него терпим, а съехать нельзя – не по закону. Ну, теперь уж скорей бы съехать, а то не ровен час, схватят да в тюрьму! С Россией-то нынче – война.

– Так чего же вы ждали-то? – хмыкнул Бутурлин. – Давно надо было убраться!

– Так мы ж купцы! До последнего торговать будем… Вот, видно, сегодня последний день и был.

Проехав во двор, охраняемый хмурыми рейтарами в давно не чищенных кирасах, купцы, сунув солдатам денежку, принялись распрягать лошадей. Никита же тотчас проскользнул в двери, оказавшись в узенькой темной прихожей:

– Гутен таг! Есть кто?

– А кто тебе нужен-то?

– Амос Сергеев, негоциант из Пскова…

– Ну, я Сергеев. По лестнице вон, подымайся, ага.

Наверху оказалось две комнаты – большая и малая, узкая, как пенал. Туда-то и прошел визитер, ориентируясь на голос.

Купец Амос Сергеев оказался еще довольно молодым человеком лет тридцати. Одетый в куцый немецкий кафтан, с окладистой рыжеватой бородкой и смышленым взглядом, он поднялся со скамьи навстречу гостю.

– Я – Якоб Меллинг из Ниена… Нет ли у вас, любезнейший, рыбьего зуба, только не желтого, а как слоновая кость?

– Рыбий зуб? Как не быть! Не знаю, как слоновая кость, но белого поглядим.

Услыхав пароль, купец тут же сказал отзыв и, приложив палец к губам, плотно прикрыл дверь.

– Тсс, человече! Тут и стены уши имеют, а уж двери-то – и подавно. Слава богу, Стриж покуда в отъезде. Тсс!

Немного постояв у двери, Амос накинул на плечи плащ и, приглашающе махнув рукой, загрохотал по лестнице вниз.

– Тесновато тут у вас, – спускаясь следом, хмыкнул Никита Петрович.

Купец негромко рассмеялся:

– А то ж! Наверху, почитай, две клетушки. Одна – ты видел – на двоих человек – но тут обычно и пять, и шесть обретаются. Ну и вторая – на полдюжины, там и двадцать бывало.

– В тесноте, да не в обиде!

– Как раз в обиде. За постой хозяин полталера в неделю дерет! И за каждую лошадь – по гривне, и летом, и зимой. Жаловались на него в рат – да покуда бесполезно.

– Ну, дай Бог, скоро Рига нашей будет.

– Дай-то Бог! – миновав двор, Амос наскоро перекрестился и направился к рябиновой рощице, что начиналась почти сразу же от дороги.

– Скоро нас всех, русских, хватать зачнут, – на ходу бросил торговец. – Удивляюсь, как еще не начали.

Бутурлин тряхнул головой:

– Так съезжайте! Чего теперь ждать-то?

– Так тебя, мил человеце, и ждал, – замедлив шаг, купец повернул голову и усмехнулся. – Нешто можно Афанасия Лаврентьича приказанье не выполнить? Вот и ждал.

– А не дождался бы?

– Как арестовать пришли бы – сразу б и сбег, – признался Амос. – У меня на Двине-реке лодчонка запрятана. Сегодня на ней и рвану.

– С Богом, – улыбнулся Никита Петрович.

– Ну, все, мил человеце. Пришли. Ты тут постой на сторожке.

Привезенные деньги ушлый купец, конечно же

, на подворье не хранил, а закопал невдалеке, вот здесь, в рощице, меж корней старой рябины.

– Тут полста ефимков, плюс еще перстни, кольца… – вытащив из земли небольшой сундучок, торговец откинул крышку. – Думаю, должно хватить.

– Хватит, – забирая сундучок, покивал Бутурлин. – Тем более до прихода царева войска не долго осталось ждать. А там, даст Бог, и Рига – наша.

– Дай Бог, – охотно поддакнув, купец посветлел лицом. – Ужо отольются тогда все наши обиды. А Стрижа этого – на рябине вздернем.

Сказать по правде, сундучок с деньгами и кольцами несколько смущал Бутурлина, лоцман как-то не подумал о том, что денег может оказаться так много. Не особо-то тяжело, конечно, но неудобно, приметно… А в поясной кошель не влезет. Эх, надо было хоть мешок с собой прихватить…

– Амос Сергеевич, друже! У тебя котомочки какой-никакой не сыщется?

– Да сыщется. Посейчас вон, на подворье зайдем.

– А стражники? Вдруг да про сундук спросят?

– Не спросят, – успокоил купец. – Привыкли уже. Купцы мы или кто?

Торговец оказался прав, на сундучок рейтары не обратили никакого внимания, как, собственно говоря, и на вошедших. Все трое стражей, расположившись возле старой рассохшейся бочки, азартно метали кости.

– Хм… а ну-ка… Пять-пять!

– Ну, парни… мне тут с вами совсем нечего делать…

– Играй, раз уж начал играть.

Поднявшись на второй этаж, Амос и Никита Петрович пересыпали сокровища в кожаную сумку, и, едва только управились с этим делом, как со двора вдруг послышался шум – ржание лошадей, крики.

– Стриж приехал! – глянув в окно, купец недобро прищурился. – Не один… Еще солдат привел! Знать, грабить собрался.

– Грабить? А кого? – не понял Бутурлин.

Амос покачал головой и вытащил из-под ложа пару пистолетов и саблю:

– Нас, мил человеце, нас! Сейчас ворвутся, дополнительную деньгу стребуют… А то – и все отберут!

– Вот это да! – не тратя времени даром, Никита Петрович принялся сноровисто заряжать пистолет. – Вот это порядочки. Как же торговать-то?

– А вот так и торговать, – торговец схватил второй пистолет. – Жаловались в рат, конечно. Как-то раз Стрижа даже под штраф подвели. Но на подворье оставили, аренду не сняли. Давай-ка, друже, сундуком дверь заставим. Вот так-то…

Между тем внизу, в людской уже слышалась грубая ругань. Вот кто-то кого-то ударил, кто-то вскрикнул… упал…

– Посейчас к нам ворвутся, – поднимая пистолет, тихо молвил Сергеев. – Больше тут грабить особо и некого. Давно уж съехали почти все.

И правда – загрохотали по лестнице грубые солдатские сапоги, кто-то пнул в дверь:

– Отворяй, Амос! Про должок свой помнишь?

Голос был хрипловатый, с этакой нагловатой ленцой – мол, все равно никуда вы от меня не денетесь!

– Ничего я тебе не должен, господин Стриж! – яростно выкрикнул торговец.

– Как же не должен? А жареную рыбу ты третьего дня где покупал? В Риге! А должен был – в лавке моей, здесь!

– То так, – Сергеев пригладил бородку. – Ну, так и цены у тебя…

– Ага! Вину свою признал! А ну, парни, выбивай дверь.

Амос выпалил первым! Затем, пока тот перезаряжал пистоль – пальнул и Бутурлин. Улыбнулся:

– Жаль, сабелька-то у тебя одна. А то б мы им тут устроили!

– Сейчас палить начнут. Давай-ка, друже, по стеночкам встанем…

И правда! На лестнице вдруг ухнуло, словно из пушки – и тяжелая мушкетная пуля, разнеся в щепки дверные доски, застряла в стене. Густой пороховой дым окутал всю комнату. Торговец утробно закашлялся… впрочем, на лестнице кашляли тоже. Ну, еще бы – мушкет.

Во дворе, под окном тоже толпились солдаты.

– Обложили… Ты с саблей как? – оценив ситуацию, быстро спросил Бутурлин.

– Да, правду сказать…

– Ясно. Тогда давай мне. Будешь стрелять!

– Ты хочешь сказать…

– Да. Пробиваться будем! Пока не опомнились, пока дым…

Подкинув на руке тяжелую польскую саблю, Никита Петрович недобро покусал ус и, обернувшись, подмигнул напарнику. Тот, правда, этого не увидел – дым.

– Ну, Амос Сергеевич… на раз-два… И-и-и… Раз-два… Взяли!

Раз – лоцман рванул дверь на себя.

Два – торговец выпалил в смутные фигуры дуплетом…

Три – прыгнув на лестницу, Никита Петрович взмахнул сабелькой… Махать неудобно было – тесно. Пришлось колоть. А кого и просто – ногой в челюсть!

– У-у-у-у! – какой-то плотненький человек в коротком расшитом жемчугом камзоле, охнув, кубарем покатился вниз. За ним последовала пара солдат – а больше тут и не было, не помещались.

– Они окна сторожат… А мы сразу рванем к лесу!

И впрямь – снаружи не ждали. Правда, рейтары сообразили быстро, ринулись, подскочили – первого Бутурлин тут же ранил в руку, второму рассек плечо… Третий предпочел убежать – наверное, за мушкетом…

Вмиг отвязав лошадей, беглецы вскочили в седла и с маху вынеслись со двора, галопом направляясь к лесу. Котомочку Никита Петрович не забыл, а как же! Не этим же упырям оставлять. Послужат еще денежки на благое дело!

Позади послышались выстрелы, тяжелые пули просвистели над головами всадников. Лошадь под купцом вдруг подкосила ноги, упала, так, что Амос вылетел из седла.

Позади весело заорали.

– Вот ведь сволочи! – придержав лошадь, Бутурлин вскочил из седла. – Ты как, Амос?

– Пешком не уйдем. Давай на лошадь. За мной, сзади.

Так вот беглецы и поскакали, вдвоем, на одной лошади. А позади уже вовсю разворачивалась погоня! Гремели выстрелы, свистели пули. Солдаты стреляли, скорей, для острастки – в такой ситуации попади, попробуй! Ну, лошадь, однако, убили. Случайно.

Погоня быстро приближалась – пятеро всадников, и первым скакал тот самый хмырь в жемчужном камзоле.

– Юрий Стриж, – оглянувшись, бросил Сергеев. – Мало ты ему двинул.

– Ничего, огребет еще! – Никита Петрович покусал усы, соображая, что ж делать дальше?

Вдвоем на одной лошади – не уйти. Значит, надобно что-то придумать. Что-то такое хитрое…

Впереди уже синел лес, рвались к небу могучие дубы и высоченные липы, сверкал влажными листьями густой подлесок… И вот оттуда, из чащи, вдруг ударил выстрел!

Однако… Кто бы это мог быть?

Впрочем, рассуждать пока было некогда. Действовать! И – как можно быстрей.

– Амос, идти сможешь?

– Тогда спешиваемся… живо… ага…

Дальше лошадка поскакала одна, подстегиваемая криками и выстрелами. Беглецы же оказались в малиннике, да там и затаились на время. Густые колючие заросли надежно скрывали обоих, ежели нет собак – ни за что не найти. А собак-то у погони не имелось – не лаяли, нет. Хотя… неизвестно, как у тех, кто в лесу… и кто это вообще такие?

Из лесу снова послышались выстрелы. А затем появились и люди. Вынеслись на быстрых конях, казалось, из самой чащи. Лиц их Бутурлин не рассмотрел – далековато было… да и как-то стало вдруг радостно – лесные людишки явно решили напасть на подворье, вернее, на тех, кто только что оттуда прискакал. Рейтар – вместе с Юрием – было пятеро, этих же, лесных, по крайней мере, раза в три больше – целая шайка!

Завидев такое дело, солдаты во главе со Стрижом вмиг повернули лошадей и со всей возможною быстротой понеслись прочь, преследуемые отрядом лесных татей. Конечно, разбойники, кто еще это мог быть? На авангард русского войска они как-то не походили – ни на стрельцов, ни на служилых, ни на полки нового строя – тем более. Одеты – кто в чем. Кто-то в куцем немецком кафтане, кто – в жилетке с сорочкою, наподобие шведских мушкетеров, кто в чем. Палаши у них были, шпаги или сабельки – не рассмотреть. Но оружие огневого боя точно имелось – слышно.

– Сейчас они недругам нашим покажут! – выбираясь из зарослей, мстительно промолвил Амос. – Ужо!

– Ты сейчас к реке? – поднявшись на ноги, Никита Петрович погладил рукоять сабли и пристально осмотрелся вокруг.

– К реке, да… А тебе, я так полагаю, обратно в город нужно?

Бутурлин молча кивнул.

– Тогда лучше с беженцами, – со знанием дела предложил купец. – Их сейчас много. Из Динабурга, из Кокенгаузена… Пока в Ригу пускают всех. Многие, правда, следуют еще дальше – на корабль и в Швецию.

– Плохо, – к чему-то прислушиваясь, Никита Петрович покачал головой. – Наши союзники датские немцы что-то не торопятся посылать свой флот.

– Да на них разве надежда? – отмахнулся торговец. – Бусурмане, они бусурмане и есть. Ладно, мил человеце… Не спрашиваю, как тебя звать – понимаю, тайна сие. Но молиться буду.

– И я за тебя… Удачно добраться!

– И тебе Господь в помощь.

Беглецы обнялись, простились. Амос Сергеев пошел лесом – к реке, Бутурлин же остался возле дороги – дожидаться беженцев. Где-то совсем рядом все громче и громче звонили колокола. Видать, не показалось… Господи! Да это ж набат! Случилось что… Ага! Пожар, однако.

Горело подворье. Судя по распространению огня, его подожгли аж с четырех концов. Сожрав полдвора, хозяйственные постройки и телеги, оранжевые языки пламени хищно лизали крышу. Во дворе рядами лежали трупы, в большинстве своем – местные рейтары, правда, Стриса-Стрижа Бутурлин среди убитых не увидел. Наверное, все же сбежал, сволочина.

Что же касаемо русских приказчиков и купцов, то их на подворье уже оставалось мало – с началом войны съехали со всей возможной поспешностью, даже вот в двухместной каморке проживал один Сергеев. А в шестиместной, интересно, сколько? Как бы то ни было, именно там приняли первый натиск Стрижа и его алчных людишек. Нет, ну, посмотреть только! Хозяин подворья – ну, пусть арендатор – на голубом глазу грабит собственных же постояльцев, не пускает их в город, чинит всяческие неправды… Ох, и долготерпеливый же русский народец – какие-нибудь англичанишки давно бы этого гада Стрижа на собственных воротах вздернули, а московиты, вишь, терпят. Какого рожна, спрашивается? Все для барышей?

У трупов боязливо толпились зеваки, прибывшие из ближайших деревень. Тушить подворье, похоже, никто не собирался, даже прибывший вскоре шведский разъезд во главе с флегматичным красноносым капитаном, похоже, что немножко пьяным.

– А, пускай горит, – глядя на поднявшийся к небу огонь, махнул рукой капитан. – Все одно приказано пожечь все пригороды.

Ну, собственно, именно об этом говорил и Сергеев.

Горящее подворье шведов не заинтересовало, а вот трупы – да. Сам капитан даже спешился и велел перетащить убитых за ворота для последующего опознания. Опознали, к слову сказать, быстро.

– Это – Карл Ладвик, он у проезжих ворот живет, ну, там, в жилом доме…

– А вот это – Людвиг с Королевской улицы, рейтар.

– Ой! Я и того парня знаю…

Солдаты показывали пальцами и орали наперебой.

Цыкнув на них, капитан склонился над телами:

– Вот у этих двоих что за раны? Больно уж страшные… Вон, голова-то на честном слове держится… и кисть руки… Польская сабля? Палаш?

– Думаю, все-таки сабля, господин подполковник, – задумчиво обернулся кто-то из солдат. – Только не польская, а – абордажная. Я когда-то с голландцами по морям хаживал – такие раны видал.

Абордажная сабля! Никита Петрович покусал усы, но ближе к трупам не подошел, опасаясь излишнего внимания. Просто стоял невдалеке вместе с зеваками, выбирая удобный момент, чтобы уйти, да не просто так уйти, в одиночку, а прибиться бы к какой-нибудь компании… вот хоть к тем горожанам. Судя по стоявшим в отдалении телегам – точно беженцы. Однако швед-то – не капитан, а целый подполковник!

На телеги и народ – хмурых мужчин, детей, женщин – подполковник наконец обратил внимание:

– Это еще кто такие?

– Беженцы, господин подполковник. Говорят, русские уже захватили Динабург!

– Ничего, – положив руку на эфес шпаги, красноносый воинственно растопорщил усы, словно таракан, почуявший хлебные крошки. – Ригу русским не взять! Король нас не бросит.

Почмокав губами, швед поправил на голове черную широкополую шляпу, украшенную страусиными перьями, взобрался в седло и неспешно подъехал к беженцам:

– Ежели вы, господа, хотите получить убежище в Риге, то прошу поторапливаться. Еще день-два и все городские ворота будут закрыты.

– О, господин офицер! Мы, конечно же, поспешим!

– Вот-вот, поспешите, – красноносый покачал головой и вытащил из-за пазухи флягу. – Можете прямо за нами и ехать. Да! И не забудьте! Нам очень нужны строители и ополченцы. В ополченцы записывают на улице Яуни, недалеко от собора.

Ополчение… Смешавшись с беженцами, Никита Петрович намотал на ус. Да-да, ополчение! Наверное, это сейчас то, что нужно.

Не вызвав абсолютно никаких подозрений, Бутурлин вошел в город вместе с беженцами, невольно оказавшимися в свите подполковника Людвига Кронмана, большой шишки в рижском гарнизоне. Во время недолгого пути Никита Петрович наскоро перезнакомился почти со всеми своими спутниками, утешал их и всячески развлекал, не умолкая ни на минуту, и в числе прочего сильно сокрушался, что в огне пожарища сгорел его друг – некий Якоб Меллинг, приказчик. Все сочувствовали, даже прибившийся к каравану мальчишка – по виду местный, тощий, в натянутой на самые глаза шапке и просторной балахонистой рубахе. Впрочем, может быть, и не местный, а тоже – беженец, Бутурлин не присматривался, незачем лишним мозги забивать.

Ехавшие невдалеке рейтары тоже развесили уши – чего ж не послушать забавный рассказ? Услышав про сгоревшего приказчика, один из всадников даже выразил сочувствие:

– Там, в доме, шесть обгорелых тел. Мы и не совались. Ну, теперь хоть одного опознали. А то ведь набегут с расспросами – будет что сказать.

Набегут – это было про господ газетчиков. В Риге печаталось несколько информационных листков – от официального «Королевского вестника» до частных и падких на разного рода ужасы газетенок, типа «Вестей Риги» или «Лифляндского листа». В силу своей деятельности, старший приказчик Михаэль Киске внимательно читал все подобные издания, кроме сплетен, публиковавших еще и официальные новости, и динамику портовых цен.

Якоб Меллинг умер! Сгорел. Увы, попался в лапы разбойников – этакая вот незадача. Вместо Якоба сейчас возрождалась к жизни совершенно новая, не запятнанная подозрительными знакомствами личность… несомненно – дворянин, человек военный, опытный и бывалый. Но и немного сибарит – когда деньги есть. Нынче денежки, слава богу, имелись… в отличие от времени. Учитывая скорость подхода русского войска, действовать нужно было как можно быстрее – незамедлительно.

На такой случай лично Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, думный дьяк, разработал для Бутурлина подходящую «сказку», дабы придать соглядатаю дворянское звание, ибо простолюдина во многие места просто не допустили бы. Сие оказалось непросто – все прибалтийские дворяне друг друга знали, если и не лично, то по крайней мере слышали. Хорошо, у дьяка имелась на примете подходящая фамилия… Один молодой человек, погибший в плену и не имевший родичей… Звали его риттер Эрих фон Эльсер, обедневший молодой человек из древнего дворянского рода, идущего еще от первых рыцарей ордена Святой Марии Тевтонской. Он был из северной Эстляндии, этот риттер, так что маловероятно, чтоб его знали в Риге. Хотя риск, конечно, имелся…

Первым делом новоявленный дворянин направился к портному. К лучшему рижскому портному, что каждую неделю размещал свое объявление почти во всех печатных листках. Звали портного Янисом Райденом, и был он полукровкой – полунемец, полуместный, латгал.

Портняжная мастерская… или, скорее – целое королевство иголок, ниток и драгоценных тканей – располагалось в солидном приземистом особнячке в тихом дворике Конвента Сета, рядом с Ратушной площадью, церковью Святого Петра и церковью Святого Иоанна.

Едва только успел звякнуть дверной колокольчик, как на гостя уже накинулись приказчики… впрочем, тут же остывшие: внешний вид посетителя как-то особого финансового доверия не вызывал.

– Вы, должно быть, заблудись, любезнейший?

– Я – риттер Эрих фон Эльсер, ингерманландский дворянин, – достав из котомки горсть серебра, важно заявил лоцман. – Скитался, едва ушел от московитских варваров… Поиздержался… Но теперь желаю одеться, как полагается представителю древнего и далеко не бедного рода! Кстати, кажется, где-то здесь неподалеку была цирюльня?

– Ах, что вы, что вы! Не стоит беспокойства. Мы сами позовем цирюльника, уважаемый господин! – углядев блеск монет, со второго этажа вмиг спустился юркий седенький старикашка в просторном жилете и дорогих очках, видимо – сам хозяин.

– Янис Райден – это я и есть. Вы обратились по адресу. Тут еще рядом башмачник…

– Мне б хотелось бы побыстрей. Сами знаете, какие нынче времена.

– О, да, да! Конечно, конечно. Камзол и все такое прочее мы вам пошьем уже к вечеру… А вот башмаки… придется, верно, пока взять, что есть. Что подойдет по размеру. А потом уже…

– Ничего-ничего… Пока – так, а потом закажу…

– Так я пошлю за сапожником – пусть снимет мерку?

Визитера обложили крепко – не вырвешься! Как же – платежеспособный клиент. Сам хозяин лично снял мерки, тут же выбрали самый модный фасон, ткань, пуговицы и все такое, так что подмастерья сразу же начали кроить, а сам хозяин принялся махать иголкой.

Явился и цирюльник… даже не цирюльник, а куафер, парикмахер из самого Парижа!

– У, у вас хорошие пышные волосы, месье! Сейчас мы их завьем… И еще я бы посоветовал вам парадный парик. Знаете, такой пышный, для выхода в общество…

– Завивайте, – усаживаясь в резное полукреслице, «риттер фон Эльзер» благосклонно кивнул. – И парик тоже возьму. Благовония не забудьте!

– О да, да! Пахучая кельнская вода. По-французски называется – О-де-Колонь!

Вслед за куафером, один за другим явились и башмачник, и шляпник… Часа через три Никита Петрович с чувством самого глубокого удовлетворения мог констатировать, что бедолага приказчик Якоб Меллинг и в самом деле остался где-то в прошлой жизни. Вместо него в Ригу ворвался совершенно новый человек, аристократ, сибарит и повеса риттер Эрих фон Эльсер! Добропорядочный подданный его величества короля Карла Густава.

Глянув в большое зеркало, лоцман в ужасе отшатнулся! На него смотрел некий франт, из тех, коим служилый человеце Бутурлин никогда и близко не был. Лощеный щеголь с фатоватой улыбкой, бабьими завитыми локонами и совершенно пошлыми усиками в виде двух стрелочек над верхней губой. Как утверждал куафер – по последней парижской моде.

А одежда? Вот уж, прости Господи, платье – срамное до ужаса. Короткий, до пупа, камзол темно-голубого бархата с узенькими рукавчиками до плеч. Золотые пуговицы, пышный кружевной воротник, ослепительно белая шелковая сорочка, широкие – тоже темно-голубые – штаны, белые чулки, башмаки с бантами, трость, темно-бордовый плащ с золотистым подбоем.

Плащ – единственное, что понравилось Никите – хотя бы можно было закутаться, укрыть все это безобразие, да еще натянуть на самый лоб шляпу с серебряной пряжкой и перьями…

Обошлось все в полсотни талеров. В принципе, не так уж и много. И, самое главное, достигнута цель. В таком виде Никиту Петровича не признала бы и родная матушка, коли б была жива, а уж о других и говорить нечего. Какой там, к черту. Михаэль Киске… Аннушка-то – и та вряд ли узнает. Аннушка… да-а…

Расплатившись, «риттер фон Эльсер» вальяжно вышел на улицу. Теперь оставалось снять достойные апартаменты, приобрести экипировку и лошадь, и – добро пожаловать в ополчение! Никто не узнает. Ни одна живая душа.

– Вечер добрый, господин Никита Петрович!

Бутурлин не отошел от Конвента Сета и пару десятков шагов, как его тут же приветствовали. По-русски, звонким и наглым голосом.

– Я так полагаю, вам теперь нужен хваткий и расторопный слуга?

Лето в тот год выдалось худое, дождливое. Еще как-то июль простоял серединка на половинку, лили дожди, но выглядывало и солнышко, а уж с начала августа как пошло, так, казалось, и солнца-то больше никогда не будет вовсе. Главное, и дожди-то лили вовсе не летние – холодные, нудные, злые. Крестьяне молились каждый день – хоть бы недельку-другую простояло вёдро, успеть бы убрать урожай.

Однако начавшейся войне затяжная сырость была небольшой помехой. Шведы, ввязавшись в польско-русский конфликт, желали как можно скорее причинить наибольший урон всем своим врагам и вовсе не чурались интриг, приглашая на свою сторону украинского гетмана и весьма успешно действуя на территории самой Речи Посполитой. Словно поток захлестнул Польшу – шведы, как саранча, распались по всей ее земле, захватили все побережье и взяли Варшаву, после чего русский государь Алексей Михайлович и объявил Швеции войну, намереваясь решить свои собственные задачи.

В июле русское войско под верховным командованием самого царя взяло Динабург, тут же переименованный в Борисоглебск. Московские рати подходили к крепости Кокенгаузен, вот-вот должны были взять и ее, уже было приготовлено новое имя – Царевич-Дмитров. Крепость казалась неприступной, и сам государь писал в письме: а крепок безмерно, большой ров – младший брат нашему кремлевскому рву, а крепостию – сын Смоленску-граду, чрез меру крепок! Ничего! И не такие еще крепости покорялись российскому царю, да впереди еще ждала Рига.

Взятые городки переименовывали с умыслом: показать, что Русь пришла сюда всерьез и надолго, даже не пришла, а вернулась – тот же Дерпт, это ведь бывший наш Юрьев, основанный еще Ярославом Мудрым.

За несколько дней до того, как русское войско выступило в рижский поход, думный дьяк посольского приказа Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин был направлен в Курляндию с письмом к герцогу Якобу. В обмен на московскую дружбу и всяческое содействие герцогу предлагалось уговорить рижан сдаться. Якоб принял посланника со всеми почестями уже в начале августа, но пока переговоры затягивались, а жители Риги сдаваться не собирались. Правда, и осада еще не началась, еще не видно было русского войска. Где-то оно еще там… шло…

О последнем Бутурлин, конечно, не ведал, но о многом догадывался и многое предвидел.

– Ты?! – рука новоявленного немецкого дворянина невольно потянулась к эфесу…

А шпаги-то не было! Не купил еще. Только ножичек. Ну, в таком деле и ножик сгодится…

– Только не надо меня резать, – улыбнулась Марта. – Я против!

Как обычно, она была одета в мужское платье, какое носили местные простолюдины – просторная посконная рубаха, жилет, короткие узенькие штаны. Глянешь – смазливенький такой отрок, правда, если хорошенько присмотреться, то можно заметить и выпуклую попу, и упругую грудь, и все прочие аппетитные девичьи округлости… Если присмотреться. Но так… просторная рубаха надежно скрывала грудь, а наброшенный на плечи рваненький плащик – бедра.

– Против она… – хмыкнув, Никита Петрович неожиданно улыбнулся. – Ну, пошли, перекусим, что ли… Тут есть один кабачок… почти рядом…

Что делать с этой опасной и вредной девчонкой, Бутурлин решал на ходу. В буквальном смысле слова. Нудненький дождик, к слову сказать, перестал, и сквозь разрывы туч выглянуло яркое летнее солнце. Город сразу же стал каким-то нарядным, праздничным – сверкающие булыжники мостовых, чисто вымытые дома, ясные сияющие оконные стекла, высоченные шпили церквей, увенчанные золотистыми петушками.

Лучше всего от девчонки избавиться, причем – как можно скорей. Тут можно пойти у нее на поводу… якобы пойти. Чего-то ведь она попросит… Ну, ведь не зря же подошла, что-то ей точно надо. И как только умудрилась выследить?

– Я с самого пригорода за вами шла, – так же, на ходу, пояснила Марта. – Точнее – от русского подворья.

А! Тот мальчишка, что пристал к беженцам… Внимательней бы на него посмотреть… Да кто ж знал! И на старуху бывает проруха.

– И вот, осмелюсь предложить себя вам в услужение, – заглянув своему спутнику в глаза, девушка нагло улыбнулась.

– Ты ж меня чуть не отравила, дщерь! – наконец возмутился Никита Петрович. – А теперь в слуги набиваешься?

– Хотела бы отравить – отравила, – серые глаза девчонки сверкнули все с тем же нахальством. Вот уж, поистине, кому-то и наглость – второе счастье. – Но ведь не отравила же! Просто подумала – вдруг бы да вы меня убить захотели?

– Ой, и надо было прибить! Ой, надо… Ладно, пришли. Вон таверна-то… За один стол со мной не садись.

– Будешь прислуживать… ну и так, невзначай, присядешь.

Оба были голодны, и сам «Эрих фон Эльсер», и Марта. Рига давно уже сделалась городом протестантов-лютеран, а эти люди не имели никаких календарных или праздничных постов, постились лишь по особым случаям – во время болезни, в период принятия какого-то важного решения, для укрепления веры и прочее. Постились строго, но недолго – два-три дня не ели вообще и молились, молились, молились. Пост без молитвы – курам на смех.

К лютеранской вере, скорее всего, принадлежала и Марта, а вот Никита Петрович исповедовал православие и старался посты соблюдать. Однако сегодня, слава Господу, был четверг – день обычный, скоромный, поэтому покушали всласть. На двоих съели жаренного на вертеле гуся с яблоками и кашей, половину вчерашнего поросенка, студень, ячневую похлебку с клецками, мягкие, выпеченные еще с утра, булочки, моченые яблоки, сыр, вареные вкрутую яйца… Запив все свежесваренным пивом, разом рыгнули – вот оно, славно-то как!

После обильного обеда оба – и господин, и прибившаяся к нему прохиндейка – враз подобрели, и Бутурлин, поразмыслив, решил пока Марту не трогать, не убивать. Держать при себе – да, наверное, это было бы неплохое решение. Тем более все равно ведь нужен слуга, уж никак без него не обойтись. Стирать, убирать, стряпать, да мало ли всяких дел? Не самому же делать, руки поганить! Ну и для престижа, опять же. Как это – столь важный господин – и без слуги? Однако же подозрительно.

Значит, все одно – пришлось бы слугу нанимать, хотя бы даже одного, и нанимать – в спешке. Кто знает, что за человек окажется? Может, будет за своим господином следить? Да и так, случайно, что-нибудь выведает, донесет… Такое вполне может случиться. Так что уж, лучше, наверное, и впрямь…

– Ты ко мне слугой наниматься будешь… или служанкою? – как бы между прочим, поинтересовался «фон Эльсер».

Марту вопрос нисколечко не смутил, видать, она об этом уже думала, о чем тут же и сообщила:

– А, господин, и тем, и другой. И слугой, и служанкой. Пусть думают, что у тебя двое слуг. Ты ведь больше никого нанимать не будешь?

– О как! – непритворно восхитился Бутурлин. – Однако ж ты и хитра. Едина в двух лицах – и служанка, и слуга.

– Так что в том плохого-то?

– А жалованье, значит, я тебе двойное должен платить? Раз уж ты в двух лицах.

– Жалованье? – девчонка озадаченно покусала губу. – Признаться, я об этом как-то еще не думала… Ну да, наверное – двойное. Так ведь только справедливо будет, да?

– Зато – верная. Вернее, верной буду.

– Хм… верная, – скептически хмыкнув, Никита Петрович допил пиво и поставил кружку на стол. – А ну-ка, для начала расскажи о себе все!

– Так я ж рассказывала уже, помните? Там, в Нейгаузене, когда, ой…

– Правду говорят, что ты ведьма? – резко, в упор, спросил молодой человек.

Девчонка и ухом не повела, даже расхохоталась.

– Врут! Конечно же врут. Темные, невежественные люди! И это в наше-то время, в торжество разума, в эпоху Френсиса Бэкона и Декарта!

Вот тут Бутурлин по-настоящему удивился:

– Ты Декарта-то откуда знаешь?

– Я в Нарве у алхимика жила, – потупив глаза, призналась Марта. – Ну, так же вот, служанкой.

– А потом его отравила!

– Не-е… Да и не алхимик он был – ученый! Настоящий ученый, все опыты ставил, философские трактаты писал… А потом умер, завещав все свое состояние мне. Дом – пусть и небольшой – но все же… Вот тогда-то его непутевые родственнички ведьмой меня и ославили. Чуть на костре не сожгли! Слава богу, сбежала… А тут как раз и Жюль пристатился…

Тут Никита Петрович прищурился:

– И что, он тебя правда в карты проиграл?

– Сама ушла, – призналась дева. – Понравился мне один рейтар… согрешили да попались… Ну, думаю, нечего мне здесь больше ловить.

– Пошли, говорю. Надо еще жилище выбрать.

– Так лучше в ратуше поспрошать. Там всех домовладельцев знают.

Навязавшаяся девчонка высказала вполне здравую мысль, коей тут же воспользовался Бутурлин, так что через пару-тройку часов благородный господин риттер Эрих фон Эльсер уже поселился в одном из престижных доходных домов, принадлежащих самому господину председателю рижского рата. Сиреневый трехэтажный особняк с фасадом в три окна стоял на узенькой улице неподалеку от Конвента Сета, ближе к церкви Святого Петра. Предоставленные «славному рыцарю» апартаменты располагались на втором этаже и представляли собой три вытянутые анфиладою комнаты, со стенами, обитыми дорогим светло-синим сукном с крупным серебристым рисунком, а не какими-нибудь там дешевыми бумажными обоями, презрительно именуемыми «домино». Полы во всех комнатах покрывала керамическая плитка, поверх же были настланы изящные соломенные циновки, также покрывающие и скамейки, и сундуки. Из мебели еще имелись два изящных платяных шкафа, резной шкафчик для посуды, обтянутое темно-зеленым бархатом кресло с высокой спинкой, полдюжины стульев, два овальных стола и застланная суконным одеялом кровать – в последней комнате, спальне.

Средние покои отводились под трапезную и кабинет, а небольшом закутке – в прихожей – на широком с

ундуке вполне мог разместиться слуга… даже двое слуг – слуга и… служанка.

– Вот тут и будешь спать.

– Хорошо, господин. Надо бы купить занавески и шторы. Повесить на окна. И еще – дрова для камина. А то как-то сыро.

– Нет! Первым делом – экипировка, – резко возразил риттер. – Пойдешь со мной в обличье слуги. Нужны – походный камзол, кираса, шлем или каска, пара пистолетов или карабин, все причиндалы для пороховой стрельбы и шпага. Да! И, конечно, лошадь.

– Лошадь! – ахнула Марта. – И где мы ее будем держать, мой господин? В вашей опочивальне? Так, боюсь, лошадь на второй этаж не поднимется.

Бутурлин не выдержал, расхохотался – уж больно похоже Марта изобразила поднимающуюся по лестнице лошадь.

– Думаю, под лошадь выделят городскую конюшню. Я ведь намерен вступить в ополчение!

– Кстати, и ты тоже. Что, недовольна?

Девчонка тряхнула волосами, так, что темная челка ее упала прямо на глаза:

– Нет, господин. То есть – да. Чтоб вы знали… Я сделаю все, что вы прикажете. И даже больше того.

– Ну, тогда пошли по лавкам. Думаю, денег должно хватить.

Черненую кирасу с серебряною насечкой и такой же шлем-каску с небольшим гребнем Никита Петрович сторговал за пять талеров в ближайшей оружейной лавке, там же, рядом приобрел желто-коричневую замшевую куртку, высокие сапоги-ботфорты, пару подержанных пистолетов и надежную кожаную перевязь. Со шпагой пришлось повозиться дольше – заказывать было некогда, а клинок хотелось иметь надежный, германский. Миланский или из Толедо стоил бы слишком уж дорого. Боевое оружие одновременно должно было иметь нарядный эфес – чтобы не стыдно было показаться на людях. Пришлось поискать, побегать, но все же подходящая шпага, наконец, отыскалась – отличный закаленный клинок, гибкий и крепкий, правда вот с эфеса уже слезла почти вся позолота, пришлось нести в мастерскую – накрутить тонкой золотой проволоки, вышло очень даже ничего – богато!

Лошадь купили на пристани, там как раз беженцы продавали – зачем им в Риге лошадь? И кормить надобно, и держать негде, а записываться в ополчение эти людишки не очень-то торопились, не рвались в бой, отнюдь.

– Господин, – когда уходили с пристани, Марта вдруг потянула Никиту Петровича за рукав. – Вы б мне купили что-нибудь женское. Ну, как прислуга одевается… Платье там, передник, чепец…

Хмыкнув, Бутурлин вытащил из кошеля пару талеров:

– На! Сама себе все купи.

– Ого! – схватив деньги, обрадовалась девчонка. – Да тут и на гребень еще! И на зеркальце.

– Да зеркала-то в доме, чай, есть.

К вечеру и господин, и служанка-слуга ухайдакались да повалились спать. Марта – на сундуке в прихожей, славный риттер фон Эльсер – на ложе, прямо поверх одеяла, сняв лишь только шляпу да камзол. Башмаки уже стянула служанка.

Спали крепко, утром же, перекусив свежими – прямо из пекарни – булками и пивом, Никита Петрович решил устроить баню. А то давно уже не мылся, прямо чесался весь.

Самолично спустившись вниз, риттер попросил смотрителя найти и доставить в апартаменты большую бочку да натаскать туда горячей воды.

– Воду, думаю, можно будет нагреть на кухне, а вот бочка…

В руку благообразного старичка смотрителя упал серебряный талер.

– Бочку найдем! – озарившись улыбкой, тут же заверил старец. – А слуги воду вам натаскают. Осмелюсь спросить – вы, верно, приболели? Есть у меня на примете знакомый лекарь, очень хороший, смею вас уверить…

– Благодарствую. Думаю, достаточно будет и бочки. Не так уж сильно простудился.

– О, господин! Такое холодное лето стоит – простудиться немудрено. Хоть бы в августе солнышка!

Да уж, не мылся Бутурлин давно. Жители же Европы (в том числе и рижане) частенько не мылись вовсе! Даже король-солнце Людовик Четырнадцатый, по отзыву русских посланников, «смердел, как дикий зверь». Страх перед нехорошими болезнями вынудил европейцев закрывать городские бани, что же касается ванных комнат – таковые далеко не в каждом богатом доме имелись, что уж об обычных горожанах говорить. Так, раз в неделю влажной губкой тело оботрут – тому и рады. К полному же мытью относились как к лечебной процедуре и практиковали примерно раз в год, вряд ли чаще. Вот потому-то смотритель доходного дома и озаботился здоровьем важного постояльца. Еще бы! Ведь тот собирался залезть в бочку с горячей водой!

Слава богу, побывавшая в России Марта подобными европейскими предрассудками не страдала и даже попросила оставить ей воды – тоже вымыться.

Раздеваясь, Никита Петрович лишь хмыкнул:

– Ну да, будем с тобой, как свиньи, в одной луже купаться, ага.

Ах, какое же наслаждение было окунуться в теплую воду! Просто славно! Поистине правда и есть. Не баня, конечно, веником не побьешься и парку не поддашь… Однако уж что есть.

Нырнув с головою, молодой человек с силой выдохнул, весело пустив пузыри, а когда вынырнул – над ним уже стояла служанка. В скромненьком – сером, с передником, платьице – как раз в тон глаз…

– Помыть вам спину, господин?

– Да уж как-нибудь сам…

Никита Петрович вдруг ощутил не то чтобы стыд, а, скорей, некое стеснение. Видно, от того, что раньше-то он привык видеть Марту в мужском платье и как-то при этом как девушку ее не воспринимал… Но вот сейчас, сейчас Бутурлин вдруг заметил, какие красивые у этой чертовой девчонки глаза – большие, жемчужно-серые и блестящие, такие очи манят, в них хочется кинуться, окунуться с головою, нырнуть… чтобы уже больше никогда не вынырнуть! Да что там глаза… Какое милое личико, очень, очень даже премиленькое… нет, в самом деле…

Закончив мыться, молодой человек с шумом вылез из бочки… Марта тут же подбежала, накинула на плечи хозяина кусок мягкой ткани, принялась вытирать… Никите вдруг захотелось схватить ее, обнять, поцеловать в припухлые губки, нежно погладить волосы, плечи…

Темные пушистые ресницы девушки вздрогнули и стыдливо опустились… Неужели она тоже почувствовала стыд? Неужели…

– Господин… вы обещали дать мне помыться.

Как был, кутаясь в кусок влажной ткани, «риттер фон Эльсер» пошлепал босыми ногами в прихожую, оставляя за собой цепочку мокрых следов:

– Эй, кто там есть? Слуги! Тащите еще воды. А эту, грязную, вылейте.

Усевшись в опочивальне на ложе, Бутурлин натянул штаны и сорочку и принялся отчужденно смотреть в окно. На улице снова моросил надоедливый дождь, и поднявшийся ветер швырял в окно холодные брызги. Редкие прохожие кутались в плащи, придерживали руками шляпы…

– Все, господин! Вот вам вода…

– Подите сюда… Вот вам денежка!

– Спасибо, господин! Храни вас Бог.

Слуги ушли. Слышно было, как хлопнула дверь. Потом послышались легонькие шаги… шорох – как видно, Марта снимала платье… ах-ах… ага, вот булькнула вода… Девчонка забавно фыркнула и засмеялась:

– Ой, как славно! Нет, в самом деле – славно… Уфф! Вы знаете, господин, я пристрастилась к купаниям еще в Нарве. У нас там река. А уж потом, в России – баня! Это просто прекрасно! Я даже хлесталась веником, ага… Честно-честно! Как это называется? Па-ри-лась – да. Ой… вы не подадите мне простыню? А то мокровато будет…

Вздрогнув, молодой человек быстро прошел в прихожую, взял простынь… И обомлел! Схватившись за края бочки, Марта высунулась из воды по пояс… Смуглые плечи и плоский животик ее покрывали искристые капельки, такие же капельки искрились на упругой груди, вовсе не такой уж и маленькой, с крупными розовато-коричневыми сосочками, которые так хотелось немедленно, вот сейчас же, схватить, погладить, потеребить…

– Вы что так смотрите, господин?

Никита Петрович сглотнул слюну:

– Русалка! Как есть – русалка.

– Хорошо еще не сказали – ведьма!

Резко, рывком, девушка выбралась из бочки, повернулась спиною, повела плечиком…

Какая же она красивая! Боже, боже… Как же раньше-то такой красоты не замечал? Ах, Жюль, Жюль – вот уж черт, вот уж прощелыга!

Испытывая жгучее томление, Бутурлин набросил на плечи красавицы простынь… Марта тут же принялась вытирать волосы, темные, мокрые локоны, пахнувшие… Интересно, чем?

Никита Петрович не выдержал, подошел ближе, обхватив девчонку за стан, прижал к себе, понюхал, зарылся, запутался в копне влажных волос…

Девушка потянулась, выгнулась, словно кошка, и, повернув голову, окатила кавалера лучезарно-лукавым взглядом, таким, что уже отпала нужда в любых словах… даже в самых нежных…

Погладив красавицу по плечам, Бутурлин пылко поцеловал ее в губы… тут же ощутив ответную страсть. Марта потянулась к нему, как весенние цветы тянутся к редкому рижскому солнцу, обняла, прижалась всем своим нагим, еще влажным телом, стянула с кавалера сорочку…

Никита вмиг подхватил девушку на руки и, нежно уложив на ложе, бросился сверху, покрывая поцелуями трепетное юное тело… Ах, как сверкнули жемчужно-серые очи, встрепенулась, наливаясь любовным соком, грудь… Вот и первый стон… Скрипнуло ложе…

Утомленный любовью, славный сотник Никита Петрович Бутурлин уснул богатырским сном уже под утро. Тесно прижавшись к его груди, посапывала Марта. Правда, девушка проснулась рано – едва только заглянул в окно первый солнечный лучик, упал на лицо…

Солнышко… пышные ресницы дернулись, веки приоткрылись – и тут же захлопнулись. И впрямь – солнышко! Вот так славно, видать, будет нынче хороший ясный денек! Дай-то Бог, дай…

Смешно щурясь, Марта осторожно поднялась с ложа и, накрыв одеялом доброго своего господина, подошла к окну.

Славно, славно! Вон, небо какое голубое, и ни тучки, ни облачка. Не-ет, не зря вчера ветер дул, вот и раздул, разнес тучи.

Марта невольно улыбнулась и, искоса глянув на спящего любовника, покусала губу. Словно бы тень пролегла по лбу ее – тень глубоких раздумий, сомнений и чего-то такого еще.

А правильно ли она поступила? Да, наверное, правильно – тут хоть за черта с рогами ухватишься, ага! Лихой Сом – он же где-то здесь, в Риге, сюда рванул – попробуй теперь его отыщи! А с ним – и сокровища русского государя. Лихой Сом и здесь собрал шайку, вернее – сбежал, пришел с шайкой из смоленской земли, и здесь, в Лифляндии уже успел немало напакостить. Это он сжег подворье, ограбил и убил многих… Как будто мало ему царских сокровищ! Или… или просто кто-то из купцов его опознал? Может, и так, кто знает? Найти гада! Отыскать! Отнять сокровища – почему бы и нет? Это шанс. Шанс стать богатой и свободной. Выйти замуж, родить детей… Купить титул! Да, да, титул, у простолюдинов-то – жизнь не в жизнь.

Взгляд юной девы снова скользнул по спящему… и как-то даже потеплел. Вот как так? Марта вдруг почувствовала какое-то необъяснимое влечение к этому ушлому русскому, почему-то вдруг захотелось нырнуть под одеяло, прижаться… разбудить, почувствовать, как сильные руки гладят ее волосы, да и все тело, глядят нежно и трепетно, а потом…

Разбудить? Нет. Пусть поспит еще. Завтра… вернее, уже сегодня, у господина фон Эльсера очень много дел, и все – важные. Да, этот парень не просто так здесь, явно послан самим государем, и понятно – с какими целями. Ежели его выдать – виселица! Или – плаха. Только вот доказательств нету… Да и зачем выдавать? Когда все тут так хорошо сложилось. Пусть! Пусть господин сотник занимается своими делами, а Марта – своими. Поищет Лихого Сома… ну, и будет сотнику по мере сил помогать. Такой вот союз… взаимовыгодный… тем более после того, что произошло ночью… Славно, славно! Марта прищурилась и вновь улыбнулась: все же не зря она зацепилась за Бутурлина, не зря, узнав, следила за ним от самого подворья.

Правда, сей господин вполне может от нее избавиться! Если захочет… Так надо все устроить, чтоб не захотел, стать ему не только любовницей, но и надежным и преданным другом, незаменимой помощницей во всех делах. А потом столь славного витязя можно использовать и против Лихого Сома. Вполне! Славно, славно.

Солнце уже поднялось, окрасило трубы и крыши, золотом вспыхнуло на флюгерах-петушках, на крестах многочисленных храмов. И впрямь, хороший денек… Пора бы и разбудить господина. Да, пожалуй, пора…

Присев на край ложа, нагая красавица нахально стянула с любовника одеяло и крепко поцеловала в губы.

– Эй, господи-ин! Поднимайтесь. Утро уже!

– А? Что? Ах, утро! Ты молодец, что разбудила…

– Стараюсь, мой господин. Желаете завтрак?

– Желаю! И не только завтрак… А ну-ка, миленькая, иди-ка сюда…

Марта не сопротивлялась – к чему? В конце концов, в этой чертовой жизни так мало удовольствий! А защищать себя от появления нежданных детей Марта умела – научилась еще у алхимика.

Да и не только в этом дело… почему-то очень хотелось не просто быть подругой этого русского парня, но и стать ему совершенно необходимой, родною… Или – это просто порыв страсти? Может быть… может…

– Ну, о чем задумалась, милая? Ну-ка перевернись… спинку тебе почешу… Вот та-ак… Нравится? То-то… Ах, ну у тебя и кожа – гладенькая, словно шелк!

Снова заскрипело ложе, послышались стоны… На это раз недолго. Славного риттера Эриха фон Эльсера нынче ждали дела.

Позавтракали кашей, сыром и пивом. Можно сказать – наскоро перекусили.

– Ого! Солнышко! – надев шляпу, Никита Петрович наконец-то глянул в окно. – Славно, славно. Ты тоже одевайся… Марк! Пойдешь со мной. А то как же, столь важный господин – и без слуги!

– Слушаюсь, мой господин! – вскочив, Марта шутливо вытянулась, выпятив грудь… так, что Бутурлину вновь захотелось схватить эту юную красотку, обнять, прижать к себе, завалить, вновь ощутив все ласки упругого молодого тела. Ну, а почему бы и нет? Прелюбодейство – грех, да… Так ведь замолим! Вот только… Анна… Анна – для души! А Марта – для тела. Как вот Серафима, ключница… Кстати, Аннушкой надо бы заняться. И как можно скорей.

Еще год назад шведский король Карл Густав стремительно овладел Польшей. Лифляндская армия шведов заняла Жемайтию, предотвратив выход русских войск к Балтийскому морю. Великий гетман литовский Януш Радзивилл заключил с Карлом Густавом унию, по которой признал власть шведского короля над Великим княжеством Литовским, составной частью Речи Посполитой. Также шведский король отказался признавать за царем Алексеем Михайловичем титул «великого князя Литовского», принятый после взятия русскими Вильны, и, чтобы снискать симпатии польской шляхты, обещал помощь «против Москвы и казаков». Такие вот шли интриги, но все понимали, шведы действуют только в своих интересах, и более – ни в чьих.

Явившись на сбор ополчения в Рижский замок, риттер фон Эльсер произвел настоящий фурор и даже вызвал к себе интерес со стороны генерал-губернатора Лифляндии господина Магнуса Делагарди, сына того самого славного героя Якоба Делагарди, что некогда участвовал в русской Смуте, по приглашению царя Василия Шуйского громил Тушинского вора, а затем, не получив обещанного жалованья, пошел и сам грабить все и всех подряд, захватив Новгород.

Магнус также отличался воинственностью своего предка, также был умен, образован и хорош собою, так, что многие поговаривали о его любовной связи с прежней королевой Кристиной, женщиной красивой и на редкость умной, но, увы, расточительной. Наотрез отказавшись выходить замуж и рожать наследника, королева предпочла общество знаменитого философа и гения математики Рене Декарта и путешествия шведскому трону, предоставив его своему кузену Карлу Густаву. Последний же, удрученный полнейшим расстройством финансов, сделал ставку на войну, поручив защиту Лифляндии и Риги Магнусу Делагарди – графу Леске, богатейшему человеку в Швеции.

– Это что еще за молодец? – выйдя на крыльцо осмотреть новобранцев, Магнус глянул на Никиту Петровича. Ну, а на кого еще там было смотреть? На дюжину унылых помещиков? Простолюдины так и вообще в ополчение не особенно рвались. Но Делагарди все же надеялся на лучшее.

– Нет, право же, экий щеголь! Кто таков?

– Ингерманландский дворянин риттер Эрих фон Эльсер, ваше сиятельство! – подскочив на коне к самом крыльцу, Бутурлин вытянулся в седле. Кираса его блестела, как и начищенный до нестерпимого блеска шлем, шляпу молодой человек покуда отдал слуге, решив, что в шлеме будет более прилично. Болталась на перевязи тяжелая боевая шпага, пара пистолетов с посеребренными рукоятками торчали из седельных кобур.

– Ингерманландец! – невольно улыбнулся генерал-губернатор. – Так мы с вами почти земляки. У меня там поместье, недалеко от Ниена.

– Я защищал Ниен! – «фон Эльсер» выпятил грудь и тут же поник взором. – Увы…

– Не ваша вина, – покивав, утешил Магнус. – Там многие повели себя не как должно… И получили заслуженную отставку! А я бы их еще и повесил, черт побери! Вы, я вижу, кавалерист?

– Рейтар, ваше сиятельство!

– Рейтар? Тогда прошу дождаться графа Людвига фон Турна, генерал-лейтенанта. Он у нас командует кавалерией и, думаю, будет рад такому молодцу.

– Так точно, ваше сиятельство, дождусь! – Никита Петрович гаркнул во все горло, так, что с росшей неподалеку березы, галдя и недовольно каркая, взлетела стая ворон. – Рад буду служить где угодно.

– Похвально. Весьма похвально, молодой человек. Вы ведь служили офицером?

– Капитан гвардии, ваше сия…

– Отлично! – довольно потерев руки, перебил граф. Красивое породистое лицо его, довольно молодое, с небольшими модными усиками, озарилось благодушной улыбкой. – Я вижу, вы благородных кровей… Как здесь закончите с Турном, прошу пожаловать ко мне на обед. Прямо вот по-простому, сюда, в замок… ничуть не чинясь.

– Обязательно буду, ваше сиятельство!

– Надеюсь. Поэтому не прощаюсь. Лишь пожелаю вам удачи, мой дорогой друг.

Ординарец как раз подвел лошадь – белого, под желто-синим чепраком, коня, истинного красавца. Милостиво кивнув новому знакомцу, Делагарди дал шпоры коню и тут же унесся прочь, сопровождаемый многочисленной свитой.

Генерал-губернатор уехал, а славный риттер Эрих фон Эльсер в сопровождении ушлого молодого слуги остался дожидаться графа фон Турна. Кроме самого Эриха, в ополченцы явилось записываться еще около трех дюжин человек, среди которых имелись и благородные, если судить по лошадям и экипировке.

Интересно, когда соизволит явиться этот чертов начальник кавалерии? Сменив шлем на шляпу – солнце-то припекало! – Никита Петрович нетерпеливо почесал подбородок. Без бороды, с пошлыми стрелками-усиками, было как-то неудобно или, скорей, неприлично. Вот уж точно – «скоблено рыло». Видел бы кто-нибудь из духовных особ – обязательно б наложил епитимью. Хотя Бутурлин ведь не ради себя старался – ради порученного важного дела! Так что можно и без епитимьи обойтись… во всех случаях.

Вороны, покружив, вновь уселись на березе, окатив пометом неосторожно собравшихся там ополченцев, укрывавшихся под деревом от жаркого солнца. Вот ведь люди! Радоваться надо – в кои-то веки в Риге солнышко вышло! Так ведь нет, всегда недовольные сыщутся: то им слякотно, то – жарко. Поди пойми.

От нечего делать Бутурлин проехался по плацу взад и вперед, искоса поглядывая на своих будущих соратников. Что ж, с десяток бывалых вояк пожалуй что и наберется… Остальные, судя по виду – вояки еще те! Кто со ржавым палашом, кто – с пикою, большинство же вообще без оружия. Надеются, что дадут. Этаким-то неумехам?

– Ну и войско! – улучив момент, хмыкнула Марта. В мужском просторном наряде она вновь стала походить на смазливого наглого мальчишку, коему палец в рот не клади. – Курам на смех, ага. Неужто всех снарядят?

– Вообще-то, для снаряжения требуется как минимум пять-семь талеров, – пояснил Никита Петрович с заметной ленцою. – На такие денежки дай бог снарядить новобранца в пехоту. Дать ему шлем, нагрудник, пику да шпагу или палаш. Всё, конечно, корявенькое, ржавое.

– Ну, понятно – кто ж новое-то даст?

– Понятно ей… – Бутурлин покачал головою. – Смотри, какая понятливая нашлась – будьте-нате. А знаешь, почему новобранцам всегда все самое дешевое выдают?

– Потому что погибнут почти все в первой же схватке! – убежденно сверкнула глазами служанка-слуга.

Никита Петрович одобрительно кивнул:

– Верно мыслишь. Все так. Новобранцы – пушечное мясо, собаки войны. Чего их жалеть-то? Молодой неумеха либо погибнет в первом сражении, либо, ежели останется жив, оденется с трофеев. Смотришь, года через три – уже опытный ратник. Разодет, с отличным оружием. Из таких и составляют отборные части, берегут, бросают в бой, только когда решается судьба сражения.

– А конные? – не унималась Марта. Вот ведь любопытная! – На них же больше денег пойдет.

Бутурлин вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится общаться с Мартой, слушать ее вопросы, во многом наивные, объяснять, учить. Вот, если б на месте этой милой и – что греха таить – нахальной девчонки был настоящий слуга, какой-нибудь деревенский увалень или, наоборот, расторопный, не важно… Так вот, если был слуга, так ему бы Никита Петрович, во всех подробностях ничего б не рассказывал, просто буркнул бы: отвали! А с Мартой вот разговаривать – нравилось. Смотреть, как она слушала, как кивала, замирала, трепеща пушистенькими ресницами, как смешно морщила носик… Красотка! Премиленькая. И не скажешь, что ведьма… Ну, ладно, ведьма – это уж наговоры. Хотя…

– И намного больше?

– Да раза в три. Разница от стоимости – это лошадь. Обычно покупается какая-нибудь недорогая кляча, главное дело которой – доскакать до места сражения. А дальше то же самое: либо убьют лошадь, либо всадника. А после боя, ежели ж не убьют, воин находил себе лучшее.

– А в мушкетеры? – радостно любопытничала девчонка. Видно, и ей нравились все эти разговоры. – Это ж вообще дорого, да?

Молодой человек усмехнулся:

– Дорого. Да. Мушкет несколько десятков талеров стоит. А если еще с инкрустацией серебром, да с монограммами – то вся сотня!

– Ну да, ну да. Да в мушкетёры кого попало не берут, как, к примеру, в простые пехотинцы – пикинеры. Мушкет – это тебе не пика, деликатного обращения требует. Чуть что не так – пороха пересыпал – и всех покалечил. И себя дурака, и соседей. Потому всех новобранцев в мушкетёрских ротах и обучают не меньше полугода. Да и мушкет выдают бесплатно – пусть и самый дешевый. А после боя – да, можно было обзавестись получше, трофейным.

– Вы… вы очень умный и знающий человек, господин, – махнув ресницами, радостно сообщила Марта. Жемчужно-серые глазки ее при этом так сияли, так… Ярче солнышка!

Надо сказать, и Бутурлину ее похвала пришлась весьма по душе. Молодой человек и сам не думал, что так приятно будет… Хотя всего-то служанка хозяина похвалила – делов-то, ага! И все же приятно, и в груди, под сердцем, что-то теплое разлилось… как будто вина хлебного выпил. Но ведь не пил же, нет! Это вот дева – как вино, верно… Такая же пьянящая, не оторвешься.

На березе снова закаркали вороны. Через распахнутые настежь ворота в сопровождении дюжины рейтар на сытых холеных конях на плац проехали двое важных господ. Впереди на вороном жеребце покачивался в седле плотный седовласый человек в начищенной до нестерпимого блеска кирасе и широкополой шляпе с плюмажем. Краснощекое, по-крестьянски широкое, лицо его был изборождено шрамами – старый рубака! Всадник держался весьма уверенно, подъехав к лестнице, лениво кивнул вытянувшимся в струнку караульным и спешился.

– Здравия желаем, господин генерал-лейтенант!

МАСТЕР КЛАСС ПОМПОН ИЗ МЕХА

Бутурлин заинтересованно вытянул шею. Ага! Вот он – командующий всей кавалерией в Риге граф Людвиг Турн. Его-то тут все и ждали.

Второй важный господин, тоже спешившийся у крыльца, оказался Никите Петровичу уже знакомым – рейтарский полковник Кронман, именно с его отрядом беженцы и прошли в город.

Лоцман ничуть не опасался, что хоть кто-то его узнает – щеголь с пышной завитой прической, с бритым начисто подбородком и узенькими стрелками-усиками ничуть не напоминал прежнего Бутурлина. Абсолютно ничем! Разве что глаза – холодно-синие, как северное штормовое море.

Ну, что же, пора было и действовать. Никита Петрович тронул коня…

– Господин генерал-лейтенант? Риттер Эрих фон Эльсер, ингерманландский дворянин и верноподданный его королевского величества Карла Густава. Явился записываться в ополчение.

– Риттер? В ополчение? – граф Турн и полковник Кронман переглянулись, вовсе не скрывая радости. Видать, с ополченцами высшего звания в Риге как-то было туго.

– А что вы умеете?

– Практически всё! – легко спрыгнув наземь, «риттер» небрежно бросил поводья слуге и отвесил учтивый поклон, в который раз уже вспомнив своего покойного ниенского друга, старого пирата Рибейруша, учителя фехтования, танцев и хороших манер. Именно Рибейруш когда-то обучил Никиту дестрезе – испанскому искусству владения шпагой, чем, по сути, спас его жизнь. Хорошие манеры, однако же, тоже пригодились – вот как сейчас. Ведь это только кажется, что поклониться – это так просто. Да щас! Куда там! Есть поклон галантный, применяемый к дамам, есть – учтивый, есть – сдержанный, а есть – издевательский, вызывающий, дерзкий. Всем этим искусством, как и дестрезой, Бутурлин владел в совершенстве.

– Вот! Сразу видно благородного человека, – одобрительно кивнул граф. – Говорите – умеете всё? Но, знаете ли, хотелось бы более конкретно.

– Знаю линейную тактику, имею боевой опыт. Могу командовать ротой – вполне! – щелкнув каблуками, гордо заявил «риттер».

– Славно, – отцы-командиры снова переглянулись. – Ваш опыт нам, несомненно, сгодится, господин риттер. Но для начала, знаете ли… Не могли бы вы обучить наших ополченцев стрелять? То есть не просто заряжать мушкет и палить, куда глаза глядят, а действовать в линейной тактике, в плутонгах, в шеренгах. Чтоб они друг друга не перестреляли в первом же бою!

– Сделаем! – охотно кивнул Никита Петрович. – Готов приступить хоть сейчас!

– Экий молодец! – граф всплеснул руками. – Приступите завтра. Пока же я выпишу вам капитанский патент. Думаю, генерал-губернатор не откажет его подписать. Начинайте службу, риттер! Ну, а дальше – все в ваших руках. Дослужитесь и до майора.

– Благодарю вас, господин генерал-лейтенант! – выказывая усердие и радость, во всю глотку гаркнул Бутурлин. – Рад стараться.

Капитанский патент генерал-губернатор Лифляндии господин Магнус Делагарди подписал как раз перед обедом, на который был приглашен и герр Эрих фон Эльсер. Так что прямо за обедом патент и вручили, и сразу же выпили за новоявленного «господина капитана».

За обеденным столом в малой трапезной рижского замка в этот раз собралось не так уж и много людей: не считая самого Делагарди, еще граф Людвиг Турн и полковник Кронман, плюс двое статских господ из ратуши и толстяк интендант в чине бригадира. Да, еще присутствовали и дамы – жены и дочери собравшихся, так что к вечеру дело дошло и до танцев. И тут Никита Петрович не ударил в грязь лицом! И чопорный хороводный ригодон, и жеманный гавот, и, конечно же, изящный и быстрый менуэт, еще не ставший к тому времени придворным танцем – везде Никита Петрович был чудо как хорош, притягивая заинтересованные женские взгляды. Молодой человек, едва только представленный в обществе, был принят без всякого чванства и танцевал попеременно со всеми дамами: от дебелой, в возрасте, мадам Турн до юной прелестницы Фредегонды – дочери одного из ратманов.

Прием вовсе не был официальным, просто затянувшийся до позднего вечера обед, плавно переходящий в ужин, никакой не бал – танцы уж так, от нечего делать, под небольшой оркестрик. Для знакомств – оно и к лучшему: если б давали бал, так пары бы сами собой не образовывались – их бы обязательно назначал церемониймейстер, так уж было принято.

Тут же – полная свобода…

– Ах, Эрих, как вы хорошо танцуете, – с придыханием шептала в самое ухо мадам Кронман. – Мы ведь с вами еще встретимся? В более, так сказать, приватном кругу… Ведь правда? Ну, скажите же – да.

– Ну, конечно же, встретимся, мадам.

– Зовите меня просто – Элиза…

Элиза… Далеко уже не молода, лет тридцать пять – тридцать, однако стройна, грациозна. И такое точеное, поистине аристократическое лицо! Словно у греческой статуи. А грудь? Большая, мягкая, она перекатывалась под платьем, словно ртуть, и казалось, вот-вот выскочит из глубокого декольте.

Точно так же выглядела и юная фривольница Фредегонда, которой еще не исполнилось и пятнадцати лет. Белобрысая, с красивым кукольным личиком и большими голубыми глазами, девчушка еще не обладала столь пышной грудью, как мадам Кронман, но зато вырез был куда как ниже, едва-едва не обнажая трепетные чувственные соски. Голые сахарно-белые плечи ее бесстыдно сверкали каррарским мрамором.

– Ах, какие у вас сильные руки, Эрих… И такие горячие! А я – холодная. Не знаю, почему. Правда-правда – холодная. Погладьте мои плечи… спину… Холодная?

– Х-холодная… да… Вам бы надобно шаль.

– Шаль? Ах, отставьте! Мне ж в конце-то концов не тридцать лет!

Танцуя с хозяйкой, Никита Петрович совсем случайно перехватил брошенный на них взгляд. Взгляд некоего щеголя, молодого хлыща в модном кафтане, ошивавшегося в углу…

Слуги всех приглашенных господ ожидали в людской. Нет, ну, иногда заглядывали и в залу – любопытно!

– Видела, как вы танцевали с этой драной кошкой! – высказала Марта уже дома. – А как к вам прижималась та, востроносая? Вот ведь, старуха сорокалетняя – а все туда же, хвост подняла!

– Ну… там не одни старухи были, – спрятал улыбку Бутурлин.

Девчонка обожгла рассерженным взором:

– Видала я молодушку! Годков еще маловато, а ведет себя, как старая портовая шлюха. Совсем забыла, что такое стыд! Как она прижималась, бесстыдница…

– Так это танец такой…

Никита прищурился. Рассерженная Марта выглядела настолько обворожительно, что хотелось немедленно схватить ее в охапку и унести на ложе любви

. Щеки девушки раскраснелись, губки сердито надулись, грозно подрагивали ресницы, большие жемчужные глаза сверкали, метая молнии. Девчонка еще не успела переодеться в служанку – так и стояла в коротких, до колен, штанах, босая, в тоненькой сорочке, расстегнутой чуть ли не до пупка. Темные локоны ее, подстриженные до плеч, растрепались и спутались, выбившаяся прядь упала на лоб, на глаза, и Марта время от времени пыталась ее сдуть, забавно вытягивая губки.

Нет, вот кто истинная красавица! Куда там всем остальным.

– Ты сама-то танцевать умеешь? – подойдя ближе, негромко спросил молодой человек.

Служанка озадаченно заморгала:

– Ты-то, ты-то, ага! Хочешь, поучу тебя?

– Меня? Ну… – Марта наморщила носик… и вдруг прыснула, зашлась в мелком смехе. – Ну, попробуйте, мой господин…

– Так… Этот танец именуется – гавот. Давай руку… так… И-раз-два-три, раз-два-три… Песню «Заглянул в нашу гавань корабль» знаешь?

– Тогда пой! А я подтяну… И за ногами, за ногами следи… Вот, сначала – как хоровод…

В нашу гавань вдруг корабль…
За-гля-нул!
Красных дев всех к себе
За-тя-нул!

– За ногами следи! Раз-два-три… раз-два-три…

Сквозь вырез рубашки вылезло смуглое плечико… Бутурлин тут же его погладил… просунул руку и ниже, захватив упругую грудь… осторожненько, нежно сжал между пальцами сосочек, целуя девушку в губы…

Марта не сопротивлялась, наоборот, подалась, прильнула всем телом, или, как писали в любовных романах – «всем своим естеством», и, вдруг резко отпрянув, стянула с себя сорочку, встала, уперев руки в бока и лукаво поглядывая на своего господина. Темная прядь ее вновь упала на лоб…

Склонив голову набок, Бутурлин прищурил левый глаз:

– Красавица ты у меня! Нет, правда.

– Ах, значит – толстуха?!

– А вот поглядим, ага…

Схватив наконец девчонку в охапку, Никита Петрович утащил ее в опочивальню и, уложив на ложе, принялся покрывать поцелуями все это трепетное юное тело…

Через пару-тройку дней, проведенных в учебе и званых балах, Бутурлин уже прояснил очень много важного, что, несомненно, пригодилось русскому войску. Общую ситуацию в городе он узнал на плацу, а кое-что тайное – вечером, в танцах и за игрой в карты.

Слабенький рижский гарнизон нынче составлял всего-то тысяча восемьсот человек пехоты, две тысячи – конницы и полторы тысячи человек вооруженных обывателей, ополченцев, коих еще нужно было многому обучить, чем не покладая рук и занимался новоявленный капитан фон Эльсер. Пушек, ядер и пороху в крепости оказалось не так уж и много, к тому же сам генерал-губернатор постоянно жаловался на нехватку денег. Как образно выразилась дочка ратмана юная прелестница Фредегонда – «в городской казне лишь мышь на аркане». Сам король недавно забрал из казны сто тысяч талеров, так сказать, взаймы, но отдать обещался нескоро, посоветовав горожанам взамен защищаться от русских самим, «по мере возможности», но запретив сдаваться. Выкручивайтесь сами, как уж хотите!

А как выкручиваться-то, коли казна пуста, а доходы от торговли резко упали, потому как – война.

Его величество, правда, обещал самолично прийти со всем войском на помощь Риге, но… это было легче обещать, нежели сделать. Между тем город со всей поспешностью покидали все, кто получил на то дозволение от властей. Супруга генерал-губернатора отбыла домой, в Швецию, на первом же попутном судне, многие рижане уезжали в Любек или куда ближе – в Курляндию, зная о добрых отношениях герцога курляндского Якоба с русским царем. Ходили слухи, что многие суда с беженцами и богатым грузом попали в руки русских, об этом как-то за игрой в карты поведала мадам полковница:

– Ах, они поплыли на такой большой лодке… Двадцать богатых купцов. Двадцать тысяч риксдалеров! И все досталось русским пиратам, вот! Так что, уж как куда доплывешь – вилами по воде писано. Но и оставаться здесь, в Риге – держать руки в гнезде гадюк. Эх, никто из обывателей защищать город не хочет, никто!

На эту фразу неожиданно горячо возразила все та же дева Фредегонда, сообщив о том, что в городе все же готовятся к упорной защите, и в этом участвуют не только простолюдины, коим некуда бежать, но и многие именитые люди. Уже успели вычистить ров под стенами, поправить крепостные строения.

Капитан риттер фон Эльсер счел своим долгом поддержать дочку ратмана:

– Я, как вы знаете, господа, учу ополченцев. Так смею вас заверить, почти все приказные служители взялись за оружие, бросив бумагу и перья. Дворяне, хотя не многие, прибывшие в город со своими людьми, тоже полны усердия, пасторы же призывают к достойной обороне. Да вы про них и без меня знаете.

– Знаем и другое! – мадам полковница поджала губы, очень уж она не любила, когда с ней спорили или не соглашались – прямо терпеть не могла!

– Ведомо ли вам, господа мои, что губернатор не в силах противостоять армии русского царя. Солдат мало, попробуй всех по крепостям распредели – а ведь надо! Для защиты Двины осталось всего сорок четыре эскадрона конницы. Да что там говорить! Заслоны там слабые, и три баркаса капитана Тирена, что сейчас на Двине, русских не остановят, нет! Кирхгольмское укрепление лишь только выглядит грозно!

– Три баркаса… Кирхгольмсоке укрепление… Денег нет… Две тысячи конница… Сорок четыре эскадрона…

Вечером Бутурлин наконец добросовестно составил шифровку, используя параллельную запись букв, сложный шифр – «мудрую» литорею.

О том, что пишет хозяин, Марта не расспрашивала, спала… или все же – подглядывала, но на рожон не лезла.

Марта… Обычная простолюдинка, такая же, как, скажем, ключница Серафима, только что – свободная или, лучше сказать – бродяжка без роду-племени. На Руси таких издавна именовали изгоями и за людей не держали. Ну да, красивая… и в любви искусная, да… И что с того? С ней ведь потом не жить, сейчас только. В походных, так сказать, условиях… н-да-а…

Как там Аннушка – вот вопрос? Никита тряхнул головой. Надо бы навестить… Надо бы…

Встав, он заглянул в опочивальню. Марта спала на животе, обняв подушку и улыбаясь. Присев рядом, Бутурлин нежно погладил ее по спине, по локонам… потом накрыл одеялом – не замерзла бы, не простудилась. Накрыл и почувствовал, как это ему нравится: сидеть рядом с этой взбалмошной и, быть может, очень опасной девой, слушать ее дыхание, гладить по волосам… Да кто она ему, эта девка? Простолюдинка, ведьма, с которой никогда не… И все же как славно, что она есть, что случилась невзначай на пути! Как неожиданно славно.

Марта прикрыла глаза – ей не хотелось просыпаться. Впрочем, девушка уже проснулась, а вот вставать, подниматься – зачем? Когда сам Никита Петрович – Никита! – сидит здесь, рядом, смотрит на нее таки-им нежным взглядом, гладит по волосам… Гладь, гладь… смотри!

Нет, вот поднялся… глянул и осторожно, на цыпочках, ушел. Видно было, как одевался – надел шелковую рубашку, натянул короткий синий камзол с золотыми пуговицами… еще и парик! И шелковые чулки, и башмаки с бантами! Ой-ой-ой. И куда же это господин капитан собрался? Уж точно не тренировать ополченцев. Оделся, как на свидание. Хотя… утро ведь еще…

И что с того, что утро? На свидание с дамой можно в любое время пойти! Интересно, кто это и, главное, зачем? Для дела или для тела? Не дай бог еще – для души.

Не подавая виду, что проснулась, Марта покусала губу. Девушка сама себе удивлялась: ну, казалось бы, какое ей дело до этого русского шпиона? Шпиона, шпиона – иначе б зачем он здесь? Ну, смазливый и как любовник – очень даже ничего. Но ведь их отношения – отношения договора. Марта использует сотника в своих целях, и он – точно так же – ее. Все установлено, обговорено, у каждого есть своя жизнь и своя тайна… Какое дело Марте, куда это прямо с утра собрался Никита Петрович? Никакого дела, так. Никита Петрович – человек свободный, служилый, из благородных… А она, Марта, кто? Простолюдинка, тьфу! Еще и авантюристка, и ведьма. Ей бы разбогатеть, отыскать бы в Риге Лихого Сома да любым способом забрать у него царские денежки! Вот зачем она здесь, а не ради этого…

И все же, как приятно было, когда он ее гладил… и так смотрел… Но не разбудил, собрался, подошел к двери… Ушел!

Едва только захлопнулась дверь, как ушлая девчонка тотчас вскочила на ноги и, осторожно отдернув штору, выглянула в окно. Риттер фон Эльсер как раз заходил в харчевню. Видно, решил там перекусить. Что ж, тем лучше!

Быстро накинув костюм слуги – узкие штаны, балахонистую рубаху и просторную жилетку, Марта нахлобучила на самые глаза круглую суконную шляпу – так, что не узнать. Сунула ноги в башмаки и проворно спустилась на улицу. Последить за собственным господином – почему бы и нет? Узнать чужие тайны – с этого может быть толк… только с осторожностью надо, не то…

Вроде бы утро выдалось солнечным, хотя по небу тут и там ползали разноцветные облака да небольшие темно-синие тучи. С моря тянуло прохладой и сыростью, порывы налетавшего ветра раскачивали ветви росших невдалеке от харчевни кленов. Так что еще не ясно – выпадет ли нынче ясный да теплый денек? Бабушка надвое сказала. Ну, пока не капало – и то хлеб.

Встав за кленом, Марта терпеливо дождалась, когда в дверях таверны показалась знакомая фигура. Риттер фон Эльсер довольно стер пивную пену с усов и, поправив на голове шляпу, быстрой походкой направился в сторону собора, по-немецки называемого совсем коротко – Дом.

Неужто решил-таки отстоять заутреню? Так он же – ортодокс, схизматик! Какая заутреня? Да и опоздал уже, колокола когда еще звонили – Марта сквозь сон слышала.

Прибавив шагу, проворная дева пристроилась за ватагой каменщиков, те шли сразу за капитаном. Шагали весело, что-то бурно обсуждая и время от времени сотрясая узкую улицу громовым хохотом. Никита Петрович время от времени оглядывался, проверяя, не следит ли за ним кто? Однако ж Марта умела быть незаметной. В конце концов, власти Нарвы ее далеко не сразу схватили. Хорошо хоть пытали по-божески – всего-то постегали кнутом. Да, ужасно больно, до крови, но ведь зажило все без следа. А ведь могли бы и ноздри рвать – и как тогда, уродкой такою, жить-то? Наверное, никак.

Ага, ага… Вот сворачивает! Улица почти пуста… хотя нет – вон, вон, служанки с корзинками собрались на рынок. Пристроиться за ними… Не-ет! Опасно. Увидят рядом подозрительного парня – непременно испугаются и поднимут скандал. Черт… жилетка эта еще приметная… Так ее снять! Да, снять…

Быстро сбросив жилет, Марта свернула его в рулон и сунула под мышку, оглянулась: рядом, во дворике, с криками играла ребятня. Похоже, в камешки. То, что надо! Ушлая дева соображала быстро.

– Парни! Там, говорят, клоуны! Жонглеры пришли, – подбежав, Марта показала рукой. – Айда смотреть!

Ребятишки радостно переглянулись, оставив все свои дела.

– Да-да! Из бродячего цирка! Уже и представление начинают.

– Бежим, парни! Бежим!

Никита, конечно же, оглянулся на шум… и, не узрев никакой опасности, рассеянно отвернулся, сворачивая к трехэтажному дому, судя по ухоженному виду, явно не доходному. Напротив дома, скорее даже наискось, располагался небольшой сквер с липами и акацией, там-то, отстав от ребят, и укрылась девчонка. Затаилась в кустах, едва не вляпавшись в дерьмо, фыркнула, словно рассерженная кошка.

Тем временем господин капитан потянул висевшую на двери цепочку… Слышно было, как внутри дома, в прихожей, мелодично звякнул колокольчик.

«И я себе такой же заведу, – неожиданно подумала Марта. – Когда свой дом будет… Будет ли? Будет! Обязательно будет! Надо только Лихого Сома отыскать…»

Дверь открыла темнокожая служанка – верный признак недюжинного богатства владельцев особняка. Сдержанно кивнув, Бутурлин натянул на лицо отстраненно-любезную улыбку, предназначенную исключительно для простолюдинов:

– Дом господина Майнинга?

– Да, но хозяина сейчас нет. Будет только к вечеру.

– А хозяйка, госпожа Анна? Я могу поговорить и с ней. У меня очень важное дело…

В розовую ладонь негритянки упал серебряный кругляш.

– Ну… коли важное… Как о вас доложить? Предупреждаю, госпожа неважно себя чувствует и может вас не принять.

– Доложите – капитан фон Эльсер. Старый знакомый из Ниена.

– Из Ниена? Так вы нашей госпоже земляк.

Через пару минут Никита Петрович уже поднимался по лестнице, охваченный самими радужными чувствами. Душа его бурлила – вот, вот, сейчас… сейчас он встретит наконец свою истинную любовь, ту, о которой мечтал, ту, которую не видел так долго!

Он сразу узнал ее. Красавица Анна Шнайдер в домашнем шелковом платье сидела на стуле у самого окна. Каштановые локоны ее, уложенные в замысловатую прическу, слегка покачивались – девушка что-то вязала, меланхолично работая спицами и время от времени поглядывая в окно.

– Это вы из Ниена?

Голубые глаза ожгли! Милое знакомое личико, но однако же показалось Бутурлину каким-то осунувшимся и бледным.

– Ну, здравствуй, милая… – сглотнув набухший в горле ком, сипло произнес лоцман. – Как долго я тебе искал!

– Никита? Т-ты! – наконец, признав, женщина вскочила со стула… однако на грудь не бросилась, и Никита Петрович обнял ее сам. Обнял и поцеловал в губы… Вернее, попытался поцеловать – Аннушка неуловимым образом вырвалась. Улыбнулась:

– А где мне еще быть? – грустно усмехнулся гость. – Воевода Потемкин обвинил меня в предательстве. Пришлось бежать. Куда – все равно, но раз ты, милая, в Риге… Сердцу не прикажешь! Вот так-то, да.

– Никита! Явившись ко мне, ты подвергаешь себя большой опасности! Очень, очень большой, – предупредив, Аннушка еще больше побледнела. – Если тебя узнают, то… ты помнишь, кто мой муж?

– Значит, уже замужем… – тихо промолвил Никита. – Венчалась…

– Венчалась, да! – красавица с вызовом сверкнула глазами. – А что мне оставалось делать после смерти отца? На что жить, где?

– Так ваш батюшка умер? Жаль, жаль. Славный был человек.

Молодой человек, желая утешить, дотронулся до руки возлюбленной… Анна отдернула руку тотчас же, словно бы гость вдруг собрался ее укусить!

– Да что с тобой, милая? – удивленно воскликнул лоцман. – Ты все такая… дерганая. Почему?

– Есть причины, – женщина поникла лицом, в уголках ее голубых глаз блеснули слезы. – Видишь ли, супруг мой человек себялюбивый и жесткий, даже жестокий. Я не знала этого раньше… а теперь уж – что…

Только сейчас Бутурлин вдруг заметил белесые шрамы на руках возлюбленной, у локтей…

– Это что? Ну! Говори же! – Никита Петрович с силой схватил Анну за плечи.

– Он прижигал меня раскаленной спицей… – покусав губы, поведала та. – И еще много чего делал. Фрицу нравится причинять боль. Но он потом всегда откупается – драгоценности, браслеты и прочее.

– Он бьет тебя? Пытает? – в гневе схватившись за шпагу, громогласно вопросил визитер. – Так пусть теперь знает – так это ему с рук не сойдет! Я найду его… и проткну шпагой! И сделаю это уже в самые ближайшие дни.

– Ох, Никита… – Аннушка уселась на стул и обреченно замотала головою. – Как бы тебя самого не проткнули. Эти люди – преступники и способны на всё. Мой супруг и все его чертово братство.

– Да… Не все из них, но… Скоро там совсем не останется порядочных и честных. Впрочем, что это я? – встрепенулась красавица. – Уходи, Никита! Прошу тебя. Уходи и никогда больше сюда не наведывайся! Пойми, это очень опасно, они убьют тебя, как только узнают.

Женщина выглядела напуганной и сильно дрожала. Настолько сильно, что Никита Петрович мягко обнял ее за плечи и, поцеловав в щечку, шепнул:

– Ну, не стоит так бояться, милая! В конце концов, мы же можем уехать.

– В Швецию или в Любек… – покачав головой, Анна тяжко вздохнула. – Увы! Они достанут меня и там. И тебя – тоже.

– Ты знаешь, тогда я достану их здесь! – выпрямившись и расправив плечи, на полном серьезе заявил гость. – Доберусь, черт возьми, до всей их шайки! И, клянусь, сделаю это уже в самое ближайшее время.

Аннушка в испуге замахала руками:

– Нет, нет, даже и думать об этом забудь! Ну, я прошу… Нет, настаиваю! Поклянись, что забудешь сюда дорогу…

– Нет! – положив руку на эфес шпаги, резко возразил Никита Петрович. – Клясться в этом я не буду. И еще раз говорю о том, что…

В дверь неожиданно постучали с той смесью настойчивости и робости, как это делают слуги.

Анна повернула голову:

В комнату заглянула служанка – та самая негритянка, что встречала Бутурлина. Широкое фиолетово-черное лицо в обрамлении ослепительно белого чепца смотрелось весьма комично.

– Время пить грог, госпожа, – сверкнула ослепительно белозубая улыбка. – Вашему гостю я тоже подам.

– Да-да, пожалуй… – Аннушка рассеянно махнула рукой.

Служанка с поклоном ушла, но почти сразу явилась с подносом в руках. В серебряных кубках дымился горячий грог, на фаянсовом блюде лежала свежая выпечка. Хрустящие булочки с корицей и кунжутом.

Грог… странное питье для лета. Впрочем, для такого дождливого – в самый раз.

– Выпьем… И уходи, – усаживая гостя за небольшой столик, строго предупредила хозяйка. – Пойми, Никита, я опасаюсь не только за тебя. Мне тоже достанется.

– Не понимаю! – Бутурлин в сердцах ударил по столу кулаком, так, что приборы подпрыгнули и зазвенели. – Как ты живешь с такой сволочью?

Анна потупила взор:

– Так получились. И вообще – на все Божья воля.

– Ничего! Скоро я избавлю тебя от этой напасти, – скрипнув зубами, лоцман поднял кубок. – За нашу встречу! Наконец-то я тебя отыскал.

– Да, за встречу. Ага.

Кубки гулко стукнулись краями. Не таким уж и горячим оказался грог. Не горячим, но слишком уж пьянящим, забористым… Вдруг поклонило в сон. С такой силою, что веки слипались сами собой…

Выронив опустевший бокал, Никита Петрович без сил вытянулся в кресле. Аннушка же едва не упала со стула… Хорошо, подхватила вовремя вбежавшая служанка, уложив женщину на сундук, покрытый затейливой циновкою.

Белозубая улыбка, больше походившая на акулий оскал, озарила фиолетовое лицо. Все так же усмехаясь, служанка выглянула в дверь и громко позвала:

– Янис! Да где тебя носит, скверный мальчишка? Янис!

В дверь заглянул юный слуга в короткой желтоватой курточке, крашенной корой дуба и дроком.

– Беги к хозяину, – с неожиданной властностью распорядилась служанка. – Скажи, явился тот, о ком он предупреждал. Добавишь – старая Грета сделала так, как наказано. Всё, ступай.

Бутурлин очнулся в каком-то сыром и полутемном подвале, освещаемом неровным светом факелов. Все кругом напоминало ад: оранжево-красные сполохи, прыгающие по стенам жуткие черные тени, жаровня с докрасна накалившимися углями. Склонившийся над ней человек в кожаном фартуке стоял спиной к Никите, а рядом с жаровней, на дыбе, была подвешена женщина, нагая, с распущенными волосами… Аннушка!

Молодой человек дернулся, сразу же ощутив всю бесполезность своей попытки вырваться. Его руки оказались не просто связаны – скованы цепями, а Никита Петрович вовсе не был Голиафом, чтоб разорвать железные путы. И все же – дернулся еще раз… цепи звякнули. Стоявший у жаровни мужчина обернулся, окинув узника хищным торжествующим взглядом. Так смотрит волк, перед тем как прыгнуть и разорвать свою жертву в клочья. Сутулый, слегка за тридцать, с вытянутым каким-то собачьим лицом, которое выглядело бы унылым, если б не озарялась сейчас самой гнусной ухмылкой.

Майнинг! Фриц Майнинг, казначей братства «черноголовых» и законный супруг Анны! Но зачем он…

– Вижу – узнал, – Майнинг оскалил желтые зубы и грязно выругался. – Как и я тебя… Да, да, твоя маскировка тебя не спасла… Тем более у старой негритянки Греты очень чуткий слух. Что ж ты так неосторожно, а? Молчишь? Напрасно. Сейчас ты нам расскажешь всё. Что знаешь, а о чем просто догадываешься… Господин Байс все аккуратно запишет…

Здесь казначей картинно повернулся, указав кивком на своего секретаря, Антона Байса, щеголя с неприметным лицом, не так давно ускользнувшего от Бутурлина еще там, на реке Неве. Байс и сейчас выглядел щеголем – в изысканно-черном, расшитом жемчугом, камзоле с кружевным воротником, при шпаге.

Шпага-то плохонькая, придворная, – невольно покривился узник. Слишком уж тонкий клинок, эфес слишком изящный. Такой только на дуэлях друг дружку дырявить, в реальном же бою – сломается от первого же удара палаша или сабли.

Услыхав свое имя, щеголь посмотрел на Бутурлина и издевательски кивнул:

– Здравствуйте, господин лоцман. Давненько не виделись.

– Не так уж и давно, – Никита Петрович повел плечом, снова звякнув цепями. – Что вам вообще от меня надо?

– Ну, я же сказал! – недобро прищурился Майнинг. – Всё. Сейчас и начнем… да…

Отойдя от жаровни, он взял лежавший рядом, на каком-то сундуке, кнут, размахнулся… и умело, с оттяжкой, ударил… подвешенную на дыбе супругу! Несчастная дернулась и закричала, на белой коже ее протянулась кровавая борозда.

– Эй, черти! – заорал, заругался Бутурлин. – Что вы делаете? Зачем? Это вам с рук не сойдет.

– Очень даже сойдет, – опустив окровавленный кнут, казначей неожиданно улыбнулся, вполне светски и даже весьма обаятельно. Наверное, этой вот своей улыбкой он Аннушку и «купил».

– Никто, милый мой, ни о чем не узнает. Ты погибнешь при попытке к бегству… останутся лишь показания… Которые ты, друг мой, несомненно, дашь… Ведь дашь? Или хочешь, чтоб милая Анна помучилась?

– Зачем? – со злобою выкрикнул Никита Петрович. – Зачем ты ее… Я и без того все расскажу, спрашивайте.

– Расскажешь, куда ты денешься? – Майнинг спокойно кивнул, в его бесцветных глазах вдруг отразились красные угли… страшноватый отблеск. – Что же касаемо Анны… то я просто наказываю свою неверную жену. Имею законное право!

– Неверную? – изумился узник. – И с кем же она согрешила?

– С тобой, друг мой.

Хохотнув, казначей вновь ударил несчастную и, дождавшись, когда стихнет стон, вновь повернулся к Бутурлину:

– Согрешила в мыслях своих. Это ведь тоже грех.

– У нас, верных адептов кальвинистской церкви, полагают именно так!

Ах, вот он кто… Никита Петрович закусил губу. Самые упертые протестанты! В Англии их называли пуританами, во Франции – гугенотами. Из Франции, при Ришелье, многие бежали в германские земли… и вот, даже до Риги добрались. Н-да… Есть честные пуритане, а есть – изуверы, и Майнинг – один из таких, очень на то похоже. Да что уж там говорить, когда основатель учения, Жан Кальвин, прозванный «женевским папой», под страхом смерти запретил все праздники, украшения и все такое. По всей Женеве запылали костры, на которых жгли еретиков, несогласных. Жгли! Еще побольше, чем католики-паписты!

– Ну… – взмахнув кнутом, мерзкий палач с ухмылкой глянул на узника. – Поговорим?

– Что ж… Антон, дружище, ослабь дыбу…

Заскрипели блоки, и несчастная Аннушка со стоном упала на колени и медленно повалилась на пол, застланный свежей соломой. Да, так, судя по запаху – свежей. Совсем недавно, видать, привезли.

Жалея возлюбленную, Бутурлин тут же принялся говорить. Рассказывал охотно и много, однако же не по делу. Во всех подробностях описал, как пробрался на хольк рижского купца герра Клауса Бойзена, как доплыл до Риги, долго искал Анну и, наконец, нашел, и вот…

– Не то рассказываешь! – резко перебив Никиту, Майнинг схватил кнут и несколько раз ударил лежавшую на соломе женщину.

Крик боли и ужаса резанул по ушам. Бутурлин поежился – ну и сволочь же! Ситуация была, как иногда случается в шахматах – патовая. Ясно, что эти гады птичку из клетки не выпустят. Анна же наверняка будет молчать, опасаясь расправы. Да и кому она сможет рассказать – негритянке?

Опустив глаза, Никита Петрович покусал губы. Признаться в своем шпионстве, предать своих, он никак не мог… С другой стороны – он же один! Да здесь же и сгинет… Все же признаться? Наболтать всяческих небылиц – пущай потом проверяют… Цепь! Вот ведь… не разорвешь… Хотя… Хотя…

Бутурлин попытался осторожно расшатать вбитый в стену стальной штырь, к которому крепились цепи… ага… ага… полез, потащился… теперь пока потихоньку… а потом улучить момент.

– Ты все очень интересно рассказываешь, – подойдя ближе, казначей склонил голову набок, заглянув узнику прямо в глаза. – То, что ты пылаешь греховной страстью к моей супруге, я знаю и так. О своем шпионстве поведаешь чуть позже… Сейчас же расскажи мне другое! О некоем знакомом тебе человеке по имени Лихой Сом!

– Лихой Сом? – искренне удивился узник. – Да я о нем немного-то и знаю.

– Говори! И не дай бог тебе соврать.

– Что ж… С человеком по имени Лихой Сом я впервые столкнулся на верфях, под Смоленском…

– Ага, ага, так… – опустив кнут, Майнинг расплылся в гнусной улыбке. – Продолжай, друг мой, продолжай.

– Сейчас… сейчас… вот только вспомню…

Откуда-то слева вдруг послышался стук! Ну да, кто-то настойчиво стучал в дверь.

– Мы кого-то ждем? – палачи переглянулись.

– Наверное, это Яан, слуга, – вслух предположил Байс. – Может быть, кто-то пожаловал в гости?

– Какой-нибудь корабль… Братья из Ревеля. Я гляну?

– Хорошо, – отрывисто кивнув, Майнинг недобро прищурился и спрятал за спину кнут…

Подбежав к двери – небольшой, но из крепких дубовых досок, да еще и обитой железными полосами, – Байс откинул засов и удивленно отпрянул:

– Тут мальчишка какой-то…

Помощник казначея вдруг хватился за грудь и захрипел, мешком падая на пол. В тот же миг рассерженной пантерою в подвал ворвалась Марта, в мужском платье, с окровавленным кинжалом в руке!

Майнинг, надо отдать ему должное, сообразил быстро – в руках его появился пистолет, направленный прямо в грудь храброй девчонке. Еще секунда и…

Напрягая все мускулы, Никита Петрович вытащил наконец штырь и, прыгнув на казначея, накинул цепь на его шею, сдавил… Палач захрипел, пистолет выпал из его вмиг ослабевшей руки… и выстрелил! Пуля угодила в лежавшего на полу Байса, и так уже не дышавшего.

Что касается Майнинга, то агония его продлилась недолго. Бутурлин уж постарался, вложил в удар цепью всю свою ненависть, всю свою злость… С казначеем было покончено.

– Марта, ты как здесь? Впрочем, с этим потом… Помоги-ка!

Гремя цепью, молодой человек бросился к распростертой на соломе Аннушке, нагой и беззащитной.

– Как они ее… – помогая поднять женщину на ноги, жалостливо протянула Марта. – Суки!

– Не то слово, – Никита Петрович огляделся вокруг. – Во что бы ее завернуть…

– Можно в мой плащ… Хотя… вон там, в углу, случайно, не платье?

– Анна… милая… ты можешь одеться?

– Да… конечно… – избитая и бледная, как сама смерть, Аннушка вовсе не стыдилась своей наготы – не до того было.

– Позволь, я тебе помогу… Марта, мы вообще где?

– У моря, в лесу. Тут такая неприметная мыза… – с любопытством глазея на Аннушку, пояснила служанка. – И безлюдье кругом.

– Это хорошо, что безлюдье…

– Это хорошо, что безлюдье… – поглядывая на девушек, Бутурлин задумчиво покусал губу.

Голова болела, но не так уж сильно, вполне можно было соображать, крутить мозгами. Очень хотелось тотчас же спросить Марту – как она вообще здесь оказалась? Хотелось, но… Потом! Сейчас не до расспросов. Действовать! И как можно быстрей.

– В доме еще кто-нибудь есть? – снимая с убитого купца перевязь – прицепить шпагу поинтересовался Никита Петрович.

Служанка покачала головой:

– Похоже, нету. Я никого не встретила, да…

– Ой… – Аннушка быстро приходила в себя. – Кто этот милый мальчик?

– Наш добрый друг и спаситель!

Молодой человек поспешно спрятал улыбку, Марта же презрительно скривилась. Нашла милого мальчика, ага, сейчас! Не тебя и спасали, не для тебя старались…

– Уходим, – подумав, Бутурлин сунул за пояс разряженный пистолет – авось, сгодится. Вообще, было бы не по-хозяйски оставлять здесь трофеи. – Я – впереди, Ма… Марк – сразу за мною. Анна, идти сможешь?

– Ну, вот и славно.

Поощрительно подмигнув сразу обеим дамам, Никита Петрович взял в руку шпагу и осторожно проскользнул в дверь. Узкий гулкий коридор вывел его к лестнице, откуда-то сверху лился призрачный белесый свет – похоже, уже начиналось утро, ночи нынче стояли короткие, летние.

Лестница вывела беглецов на первый этаж, к распахнутой настежь двери, выходящей в сад или, скорее, на лесную опушку. Густые, казавшиеся непроходимыми, заросли чернели совсем рядом, в паре десятков шагов. Смородина, малина, орешник. Чуть дальше – рябина, ольха. Подлесок густой, в случае чего – есть где укрыться. Впрочем, никакой погони пока что не наблюдалось, как видно, дом и впрямь оказался пуст.

– Давайте в кусты, – шепнув, молодой человек обернулся и некоторое время стоял не шевелясь, внимательно осматривая мызу.

Мрачное двухэтажной здание, сложенное из крепких бревен, стояло на фундаменте из больших серых глыб и производило полное впечатление нежилого. Кусочки промасленной бумаги, вставленные в окна вместо стекол, местами порвались и выглядели жалко. Слышно было, как на чердаке, проникая сквозь дыры в крыше, выл-гулял ветер. Покосившийся забор был выстроен только лишь по фасаду и чуть-чуть – с боков, задний двор мызы выходил прямо в лес, куда сейчас и направились беглецы.

Можно было б, конечно, убрать трупы и тщ

ательно осмотреть дом – однако к чему? Кто знает, быть может, где-то здесь, совсем рядом, скрываются сообщники Майнинга и Байса. Нет, ну же сволочи! Это ж надо так – истязать собственную супругу! То-то Аннушка ничуть не выглядела расстроенной. Аннушка…

Нагнав женщин, лоцман осторожно взял возлюбленную за руку… та оглянулась с кроткой улыбкой… Оглянулась и Марта – и ее ухмылка вовсе не выглядела добродушной. Наверняка эта ушлая девчонка предпочла бы, чтоб Анну убили… так же, как и казначея с помощником.

– Марк… ты как здесь оказался?

– Случайно… – скрываясь в зарослях, неохотно буркнула служанка. – Просто шла… шел на рынок и вдруг вижу – какие-то типы тащат вас в двуколку! Я сперва решил, что вы пьяны, мой господин… Вот и побежал следом.

Бутурлин искренне удивился:

– Скорее – бегом, – уточнила девчонка. Узкие, до колен, штаны, широкая белая сорочка, длинный, с откинутым капюшоном, плащ – мужской наряд очень шел Марте, и она, похоже, это прекрасно знала. Ишь, как встала – выгнулась, подбоченилась, сверкнула глазищами…

– Милый мальчик! – Аннушка не придумала ничего лучшего, как взять соперницу за руку. – Я благодарю вас за всё. О, наш юный спаситель! Клянусь, вы не останетесь без награды.

– Благодарствую, – кисло усмехнулась Марта. – Так мы возвращаемся в Ригу, мой господин?

– Пожалуй… А далеко до города?

– Чуть меньше мили…

– Понятно… верст восемь-девять… – Бутурлин покусал губу. – Хорошо бы повозку или лошадь…

– Да где же мы эту повозку отыщем? – приглушенно расхохоталась служанка. – Разве что утра ждать. Утром – да, наверняка кто-нибудь да поедет в город. Тут много хуторов, а вон там, за осинами – лесная дорога.

Умная девочка. Запомнила всё.

– Что ж, идем… – сунув трофейную шпагу в ножны, Никита Петрович решительно махнул рукой. – Пока шагаем – уже и утро. Анна! Ты можешь идти?

Женщина кротко кивнула:

– Да, конечно. Куда ж мне деваться? Пойду.

Она так и пошла, в разорванном платье, прикрытом широким мужским плащом, пошлепала босиком по мокрой траве, по лужам… Где-то за лесом уже алела заря, низкое, покрытое бежевыми перистыми облаками, небо быстро светлело, правда, здесь, в лесу, еще оставалось темно, и приходилось внимательно смотреть под ноги.

– Вот и дорога, – шедшая впереди Марта обернулась, показала рукой. И тут же невольно присела!

Где-то совсем рядом послышалось конское ржание… стук копыт, чьи-то грубые голоса!

Беглецы едва успели нырнуть в ольховник, как по узкой дорожке, разбрызгивая грязные лужи, показалось с полдюжины всадников на быстрых конях. Черные плащи, капюшоны, надвинутые на глаза шляпы – похоже, эти ночные гости вовсе не стремились к известности, скрывая лица даже здесь, в этой безлюдной глуши. Наверное, привычка… Кто ж это такие, интересно? По виду, вполне крепкие парни, плечистые здоровяки. Вооружены, не с пустыми руками явились! Опытный глаз сотника разглядел и пистолеты, и три карабина. Еще и сабли, и палаши. Хорошо подготовились, да. И куда же они?

Всадники свернули к мызе! Свернули и тут же спешились, умело рассредотачиваясь по всему двору – трое встали под окнами, двое вошли в дверь… Ага! Вот тут же кто-то и выглянул, негромко свистнул да махнул рукой. Обнаружили тела убитых, ага.

– Уходим, – коротко распорядился Бутурлин. – Да не по дороге! В лес, в лес, в самые заросли, в чащу!

– По дороге пешему от конного не уйти! Догонят… Да, да – догонят! Пустятся в погоню, едва только увидят, что трупы еще теплые… Ага! Слышите стук копыт? Тсс! Прячемся во-он за той липой… Пересидим! Собак у них нет.

Всадники пронеслись по лесной дорожке… и снова вернулись на мызу. Видать, что-то их там привлекало… что-то такое, чего ради они сюда и явились.

– Юхан, и вы, парни, – послышался хрипловатый голос. По всей видимости, приказывал старший, главарь. – Пока мы здесь, осмотрите ближайшие заросли. Сколько сможете.

– И если кого-то найдем?

– Смотрите сами, – главарь махнул саблей… или палашом.

Выглянув из зарослей, Бутурлин навострил глаза. Нет, не палаш – сабля. Только какая-то странная, короткая и широкая… Черт побери!

– Абордажная сабля… – почти в самое ухо прошептала Марта. – Вот ведь черт…

Да, абордажная… Никита Петрович покачал головой. Неужели это – Лихой Сом? Выходит, он где-то здесь обретается, недаром же про него с такой настойчивостью выспрашивал Майнинг!

Однако ночные гости разговаривали по-немецки… А кто сказал, что Лихой Сом не ведает немецкую речь?

– Они нас найдут… – дрожа, прошептала Аннушка. – Господи, Господи… помоги…

– Это они пусть просят помощи, – хищно улыбаясь, Бутурлин неслышно вытащил шпагу и подмигнул служанке-слуге. – Ты ведь не худо пользуешься ножом, дружище Марк?

Вслед за своим хозяином Марта исчезла в кустах, оставив бледную Аннушку дожидаться под липами.

Действовать нужно было быстро, без всякого намека на благородство – просто и грубо, а главное – тихо.

Та-к… трое остались на мызе, трое – здесь, в лесу… Вон, как шлепают… видно сразу – городские. Что, так вот, вместе и пойдут?

– Леннарт, ты вон туда… А ты, Карл – глянь вон за теми липами.

Ага, разделились-таки. Славно, славно…

Пропустив с хрустом продирающегося сквозь кусты Леннарта, Бутурлин осторожно пошел за ним сзади и, улучив момент, ткнул шпагою в левый бок… Без всякого крика парень на миг встал и кулем повалился наземь, в высокую сырую траву.

Тут же послышался свист. Наскоро обыскав убитого, сотник свистнул в ответ… Из зарослей можжевельника тотчас же выбралась Марта, нагнулась, вытирая об траву окровавленный нож.

– Готов, – девушка улыбнулась вполне себе светски, словно бы речь шла о готовке обеда или еще о каком-нибудь обыденном домашнем деле. Да уж… ушлая, что и говорить. Впрочем, если бы не она – как еще б тут, на мызе, сложилось бы?

– Похоже, остался один Карл, – улыбаясь в ответ, прошептал Никита Петрович.

Служанка цинично хмыкнула:

– И тот ненадолго.

За липами вдруг послышался крик. Слабый, едва слышный…

– Анна! – выхватив шпагу, Бутурлин бросился через малинник.

Тотчас же послышался крик:

– Эй, Юхан! Леннарт! Тут мадам! Да где же вы, черт побери? Эй! Ну, ладно… Пока вы ходите, я ее…

Когда сотник выскочил на полянку за липами, распростертая Аннушка уже лежала в траве без сознания. Похоже, прощелыга ударил ее кулаком в челюсть и, спустив штаны, уже пристраивался сверху, жадно лапая видневшуюся сквозь разорванное платье грудь…

Он тоже погиб сразу. Никита Петрович не стал отвлекать бедолагу от столь щепетильного дела всякими дурацкими вопросами – заколол сразу, как поросенка, без лишних слов.

Отвалив убитого в сторону, приподнял несчастную деву:

– Анна! Аннушка… ты как?

– Боже! – придя в себя, красавица распахнула глаза. – Он ударил меня… Ой…

– Пора идти, милая… Обопрись на меня… Давай…

– Я бы наведалась на мызу! – выбравшись из кустов, с вызовом бросила Марта. – Как раз бы – как снег на голову – оп!

– Уходим! – Бутурлин посмотрел на нее как можно более строго… и вдруг заметил злые слезы в уголках серых девичьих глаз. Вот так-то… Так она, что же – ревнует? Это служанка-то? Простолюдинка? Да как она смеет вообще?

– Кто знает, сколько их здесь, в лесу? – осторожно подхватив Анну за талию, счел нужным пояснить лоцман. – На мызе – да, трое. А сколько их вообще? Те, кто в доме… пока осмотрят все, пока будут искать своих… Мы успеем уйти.

Марта лишь скривилась:

Продравшись через заросли, примерно через полмили беглецы вышли наконец на дорогу. Какой-то добрый крестьянин вез в город сено. На его телеге и доехали до городских ворот. Правда, вот стражники отнеслись к беглецам с большим подозрением:

– И кто же вы такие, ага?

– Говорю же, я – риттер Эрих фон Эльсер, капитан городского ополчения. А это – мой верный слуга Марк. Женщина же…

– Я – Анна фон Майнинг. Вы, верно, знали моего мужа…

– Господи! Вы – супруга господина Фрица Майнинга?! Казначея братства черноголовых? Ах… я вспомнил вас! Как супруг?

– Его убили. Неведомые злодеи, на старой мызе. Нам чудом удалось вырваться.

– Убили? О, пресвятая дева!

– Видите ли, мы просто поехали на охоту… Впрочем, я поведаю в подробностях всё.

Расследование двойного убийства завершилось ничем. Когда судебные комиссары добрались до мызы, от нее остались лишь головешки. Лихой Сом и его людишки зачем-то подожгли дом. Лихой Сом… если это, конечно, был он… кто знает?

За неимением возможности установить подлинность обгорелых трупов, следствие вынужденно удовлетворилось лишь опросом свидетелей и уже на этом основании признало госпожу Анну фон Майнинг полноправной вдовой.

Всё! Никита Петрович мог наконец жениться на своей возлюбленной в самое ближайшее время… Если, конечно, отвлечься от его истинных неотложных дел! Тем не менее уже совсем скоро Бутурлин навестил бедняжку-вдову.

Анна встретила возлюбленного в строгом траурном платье и шляпке с черной вуалью. На пальцах ее рук сверкали золотые кольца с рубинами, бледное лицо показалось Никите еще более красивым, чем обычно. Эти голубые глаза, эти губки… которые так хотелось поцеловать…

Однако Аннушка держала себя весьма строго и, даже можно сказать – холодно. Хотя горячо благодарила за свое спасение – этого не отнять.

– Супруг мой… он бил меня каждый день… Впрочем, о покойниках не подобает говорить плохо. Я благодарю… искренне благодарю тебя, мой милый Никита! Благодарю за свое избавление…

Молодой человек пылко схватил руками ладонь возлюбленной… и почувствовал, как женщина дернулась, невольно, едва заметно, чуть-чуть… И вовсе не подалась навстречу… даже на поцелуй – в щечку – ответила холодно. Да что же… Черт возьми, что же случилось-то? Почему – так? Может, все еще наладится, может, во времени дело…

– Завтра я уезжаю в Любек, – неожиданно огорошила Анна. – Ближайшим же кораблем.

– В Любек? – Бутурлин похлопал глазами. – Но…

– У меня там дом, я скопила денег, купила через поставных лиц, – поспешно пояснила возлюбленная, голос ее дрожал, однако голубые глаза смотрели холодно и твердо. – Если ты вдруг захочешь поехать со мной…

Никита Петрович покусал губу, где-то в глубине души уже понимая, что не будет больше никакой любви, останутся лишь воспоминания, сладкие грезы о былом, о том, что было и что не было, о том, что, наверное, могло бы быть…

– Наверное, мы с тобой могли бы быть славной парой, – приблизившись, с грустью промолвила Аннушка. – Если бы вы, русские, не разрушили Ниен…

– Но твой отец разорился намного раньше… – Бутурлин тут же возразил, однако собеседница вовсе не восприняла его слова, продолжая упрямо гнуть свою линию.

– Пусть разорился, все равно… Дело не в отце, – надула губки дева. – В нас! Где мы будем жить, ты подумал? Думаю, что нет.

– Но… Может быть, отстроился бы Ниен… – молодой человек возражал слабо, понимая, что во многом, почти во всем, его бывшая невеста права… Да и была ли она его невестою? Он, Никита, лишь просто так ее называл… в мечтах… в грезах… На самом же деле они с Анной не были даже помолвлены… Влюбленными их сделало воображение. И вот – грезы развеялись, увы!

– Ну что? Что ты можешь мне предложить сейчас? – выставив ногу вперед, вскрикнула вдова. – Ты знаешь, я не смогу жить в Риге, если ее возьмет московитский царь! Здесь же все будет по-другому.

– Почему ты так думаешь? – Никита Петрович возразил со всей возможной пылкостью. – Думаю, Риге будет предоставлено самое широкое самоуправление во всех делах. Да сама вспомни, когда Рига была вольным городом? Не помнишь? Вот и я тоже не помню. То поляки, то шведы…

– Не забывай, шведы – лютеране, наши братья по вере. А русские – ортодоксы. Тем более у вас фанатик – патриарх Никон, у вас еретики, костры, у вас преследования за веру… Как когда-то в Париже – Варфоломеевская ночь! Я не хочу, чтобы меня сожгли на костре!

– Да какой костер?! С чего ты взяла-то?

Аннушка потупила взор, губы ее дрогнули, будто вдовушка вдруг собралась сказать что-то важное… да так почему-то и не сказала. Лишь вздохнула да глянула исподлобья, с укором:

– Если ты хочешь быть со мной – едем! Завтра же, в Любек.

– Я знаю – ты не можешь, – вдова покусала губу. – И, видишь, невозможного от тебя не прошу. Ты просто не сможешь жить, как обычный человек, верноподданный обыватель. Для тебя это скучно, ведь так?

Как она верно подметила! Действительно, скучно… Но с чего Аннушка это взяла? Ведь они так мало знали друг друга… так мало, да…

– Ты не поедешь в Любек, – между тем с горечью продолжала дева. – А я не поеду ни в Тихвин, ни в Москву. И не останусь в Риге. Просто не могу, поверь…

– Значит, мы расстанемся… – Никита Петрович тяжко вздохнул и опустил голову. Самые грустные и горестные чувства терзали его сейчас, на душе кошки скребли, и ощущение скорой и непреодолимой утраты вдруг накрыло его с головой. Сотник еще что-то говорил, пытался в чем-то убедить возлюбленную, но уже хорошо понимал – тщетно. Любовь прошла? Да нет, наверное, еще только проходила, тлела, растекаясь гнойной раною… Что-то погасло в жизни. Теперь не о ком будет думать, мечтать… Как-то все зря – так уж, наверное, выходит. Так…

Они простились плохо, без объятий, поцелуев и слез. Расстались, как совершенно посторонние люди. Так, может, такими и были? И всю любовь Бутурлин просто себе придумал. Придумал… Вот так и случается – придуманная любовь. И как быть теперь? Что делать? Как жить с разбитым сердцем?

Когда Никита Петрович ушел, Аннушка с рыданиями бросилась на ложе. Плакала долго, все же и ее сердце отнюдь не оставалось нетронутым, а потом, к вечеру, выплакав все слезы, вновь перечитала письмо, то самое, что принесли еще утром. Неведомый доброжелатель – похоже, что приказчик из братства – советовал как можно быстрее уехать, не взваливая на себя никакие обязательства покойного мужа. Как оказалось, казна братства черноголовых пуста! И в этом, несомненно, обвинили бы казначея – мужа – ну, а раз он убит, то за все отвечает вдова. В случае официального вступления в наследство. Слава всем святым, особняк в Любеке приобретен на личные средства… Ну да, деньги все равно давал муж, но… Не докажут! Ничего не докажут.

«Дом в Риге продадите позже, мы в этом поможем, – мелким убористым почерком писал неведомый друг. – Если же вдруг Ригу возьмут московиты, то вам и вовсе не останется чего терять».

Вот в этом доброжелатель был прав! Русские ведь вполне могут захватить и разрушить Ригу! Как захватили и разрушили славный Ниен. Все так, все так, все правда…

«Уезжайте ближайшим же кораблем, бегите, иначе вас схватят по приговору ратманов и братства. И тогда ничего не поможет. Вы не только останетесь в нищете, но и закончите свои дни в темнице».

Все так! Уехать. Уехать скорей. Уже завтра… Жалко Никиту. Славный парень… Да, славный. С ним когда-то так хорошо мечталось. Но никакими мечтами нельзя жить. Не выйдет. Поэтому – бежать. Уехать. И постараться забыть обо всем. Ах, завтра уже. Уже завтра.

Письмо сопернице Марта написала сама, очень старалась, памятуя все то, чему когда-то научилась у алхимика. Главное было – напугать, чтоб уехала, убежала куда глаза глядят! Тем более что ведь имелось, куда бежать – господин капитан как-то упомянул про домик в Любеке, недавно прикупленный бедняжкой вдовой, тогда еще – вполне замужней обеспеченной дамой. Да она и сейчас весьма обеспечена… особенно по сравнению с Мартой! Вот уж кто – голь-шмоль.

Глянув в зеркало, на свое затрапезное платье, ушлая служанка с досадою покусала губы. Плохо быть нищей, хуже нету. Всякий тебя пнет, всяк презирает, потому как ты беден, а значит – просто тебя и нет. В любой момент можешь с голодухи сдохнуть, замерзнуть, уснуть где-нибудь на помойке да и не проснуться больше. А хочешь выжить – угождай! Наймись в услужение, лови любое хозяйское слово, все прихоти исполняй, или вот, торгуй своим молодым да гибким телом. Пока еще кто-то его берет.

Встав, Марта подошла к большому зеркалу, висевшему в простенке меж окнами. Изогнулась, растянула пальцами вырез, обнажив плечико, улыбнулась сама себе – а ведь не так уж и плоха! Темные локоны, серые большие глаза, пушистые ресницы, и личико такое… вполне… и грудь, и бедра… Красива, да! Однако же, что с той красоты толку, когда денег нет? Да еще и простолюдинка – на что она вообще в этой жизни претендовать может? Разве что вот так, в приживалках у своего господина. Хорошо еще так… Повезло! И то – до той поры, пока хозяин не женится…

Деньги! Сокровища, нагло похищенные из обоза русского царя! Лихой Сом оправдывал свое прозвище… И он где-то здесь, в Риге, и на мызе был он – точно. Значит, где-то там его шайка… уже поредевшая. Найти! Отыскать как можно быстрее, отобрать сокровища – или похитить, тут уж как пойдет, как выгодней будет. Денежки эти все на себя не тратить, большую часть лучше куда-нибудь сразу вложить – купить доходный дом, мельницу, парочку кораблей… Нет, корабли – все же риск. Зато – быстрая прибыль. Не всегда же война будет – поднимется еще и торговля. С Московией-то – золотое дно! Еще можно деньги в какую-нибудь солидную компанию вложить – в английскую или голландскую. Ост-Индская, говорят, неплохая, или Вест-Индская, или та же Московская, с конторой в городе Лондоне… Правда, там сейчас Кромвель и порядка, говорят, в бывшем королевстве нет… Или есть порядок? Английские купцы Кромвеля жалуют, это Марта знала – заходил как-то в Нарву корабль из Портсмута, хорошее работорговое судно. Вот, кстати, тоже дело, вполне себе перспективное! В торговлю чернокожими рабами вложиться. Далеко и ходить не надо – сам курляндский герцог Якоб совсем недавно африканскую компанию основал да прикупил с десяток океанских судов. В долги влез, да… Денежки ему нужны… впрочем, это уже не деньги, это уже по-другому называется – инвестиции!

– Инвестиции! – покорчив в зеркале рожи и показав сама себе язык, ушлая девчонка несколько раз повторила это слово – инвестиции. Да уж, слово было солидное, ученое – его, верно, из простых людей мало кто знал.

Из простых… Она ведь, Марта, тоже из простых, из грязи. А будут деньги, можно будет и дворянский титул купить! Вместе с земелькой. И станет она – баронесса. Баронесса Марта Элеонора фон… фон… Ну, где землица будет – там и фон. С таким-то титулом – и замуж можно. Хоть за этого русского – а что? Господин, что надо – всем пригож. Только вот в Московию с ним ехать – не больно-то надобно. Здесь использовать – да.

Марта вдруг замерла, опустив пушистые ресницы, прикрыла глаза… Представила, как вот сейчас войдет в покои хозяин, Эрих фон Эльсер… или как-то там его еще? Но это ж неважно, совершенно неважно, да. Просто войдет, окатит веселым синим взглядом, от которого сразу в дрожь. Приблизится, поцелует… горячо, горячо, жарко… а потом, потом… проникнет под платье, начнет ласкать грудь… Ах, как приятно чувствовать сильные мужские руки, ощущать их всем своим телом! Как они гладят, гладят, мнут… И совсем скоро дыхание вдруг станет неуловимо тяжелым, а внизу живота вспыхнет, поплывет горячая любовная радость.

Порозовев – ну, надо же! – красотка закусила губу, погладила себя по бедрам, провела язычком по призывно раскрытым губам… Ну, ведь правда и есть – красивая же, да! И еще – вовсе не дура. Нет, не дура, нет.

– Ой, что это мы делаем?

Девушка вздрогнула, увидев отразившегося в зеркале господина. И как это он так незаметно вошел? Или она сама задумалась, увлеклась – не заметила.

Сделав строгое лицо, Марта вмиг обернулась:

Хозяин явно был пьян! Шатался, зыркал глазами, заговаривался… И разило от него вовсе не пивом или вином, а сивушным деревенским шнапсом!

– А я сегодня в порту был, – завалившись на кровать прямо в одежде и обуви, пьяно промолвил Бутурлин. – Провожал. Прощался, да! Прощался со своей любовью… Ты хоть ведаешь, что такое любовь, дева? Хэк… Да откуда тебе… Если и ведаешь, так только продажную. Ну, что встала-то, э? Давай, снимай с меня сапоги… ж-живо. Видишь, твой господин нынче уставший. Ну! Снимай же!

Склонившись над лежащим, Марта быстро сняла сапоги и принялась расстегивать куртку…

– Сейчас, сейчас… сейчас спать будете. Выспитесь, и все будет хорошо… А вот снимем камзол, ага…

Служанка склонилась так низко, что в декольте проглянула аппетитная грудь… кою пьяный Никита Петрович тотчас же схватил руками! Схватил без всякого политеса, грубо и нагло… В конце-то концов, чего церемониться с простолюдинкой?

– Давай раздевайся… Да поживей! Живей, я сказал!

С пьяной ухмылкой Бутурлин дернул разрез платья, разорвал, обнажая трепетную юную грудь… И тут же получил по морде! Смачную такую пощечину – бумц!

– Ах, ты так, да? – обиженно отвалился «фон Эльсер». – Ну и пошла тогда! Вон, говорю… На улицу, прочь! И я этого… я того… я…

– Ну и уйду! – переодеваясь в мужской костюм, Марта глотала слезы. – Если так… уйду. Я тоже человек… а не скотина…

Бутурлин всех этих сентенций не слышал – спал, похрапывая, да и в ус себе не дул.

Он проспал весь вечер и еще утро, проснувшись лишь в полдень, когда в церкви Святого Петра ударили в колокол, а неугомонный солнечный лучик ударил в глаза.

– Марта! Марта, душа моя. Ну, что ж ты шторы-то не завесила? Марта! Да где ж ты, эй…

Никита Петрович вдруг осекся, вспомнив вчерашний вечер. Да-да, вспомнил – и покраснел от стыда. Как он вел себя… как был груб с Мартой – зачем? Зачем он обидел эту славную девочку? Хм… обидел… Мало того – прогнал! Ну да, прогнал – иди куда хочешь. Как же он мог-то так? Вот ведь скот! Поистине скот… Ну, напился, да – причина на то имелась. Но пьяный-пьяный, а разум-то надо иметь.

О-ой, господи-и-и… Теперь ведь ничего уже не изменишь, увы!

– Господи-и-и… – сев на кровати, Бутурлин обхватил голову руками. – Господи-и-и…

Сидел, выл, раскачиваясь из стороны в сторону, словно игрушечный китайский божок. Переживал.

Не слышал даже, как скрипнула дверь, как чьи-то легкие шаги прошелестели по анфиладе…

– Господин… Я принесла вам пива. Купила в таверне баклажку, ага.

– Пива? – увидев перед собой Марту, Никита Петрович не поверил глазам.

Девчонка смотрела на него без всякого укора, даже с улыбкою, что так шла к ее серым сияющим глазам. И еще – ямочки на щечках, такие милые, как-то Бутурлин их раньше не замечал. Да вообще многого не замечал, так выходит…

Служанка нынче была одета иначе, не так, как всегда. Вместо скромного серого платья – черная широкая юбка, пояс, белая сорочка с вышивкой, короткий бархатный жилет красивого темно-красного цвета. Волосы забраны обручем… Ах, красавица, ах!

– Марта, ты меня прости, милая… Я тут вчера…

– Ах, оставьте, мой господин, – девушка покачала головою. – Я уж ничего и не помню. Да и не сильно-то вы и буянили, к слову сказать. Быстро ко сну отошли.

– Ах, милая… ты точно не сердишься?

– Ну, сказала же – нет.

– Ну… коли так – вот и славно!

Повеселев, молодой человек выдул с полбаклажки свежего пива и, чмокнув служанку в щечку, побежал умываться. Да, душа его еще не совсем оправилась от удара, однако горевать – как и пить – сейчас было некогда. Впереди еще ждали важные и безотлагательные дела.

Окончательно придя в себя, Бутурлин отправил Марту на рынок:

– Купишь чего-нибудь на ужин, ну и так… посиди где-нибудь, выпей бокальчик вина или кружечку пива. А, главное, послушай, что там говорят о нападении на ту мызу. И если вдруг упомянут некоего Лихого Сома…

– Я знаю Лихого Сома, господин. Это ж разбойник, беглец! Помнишь, я служила у французского рейтара.

– Ах да, да, – рассмеялся Никита Петрович. – Тогда что уж тебе говорить.

– Так вы все же думаете, что Лихой Сом где-то здесь, в Риге?

– Понимаешь, кое-что наводит меня на эту мысль, – чуть помолчав, признался «господин капитан». – Абордажная сабля… весьма необычные раны, да… Думаю, Лихой Сом, по всему – моряк. А куда моряку бежать, как не к морю? А где ближайшие к смоленским верфям порты? Так Рига да Ревель.

Отправив Марту добывать сведения, молодой человек и сам не стал сидеть сиднем, а заявился на службу – уж пора было себя показать. Граф Людвиг фон Турн, генерал-лейтенант кавалерии, лично привел на учебу недавно принятых на службу ополченцев – чиновников из ратуши, судейских и прочих канцелярских крыс. Ныне вся эта публика грозно топорщила усы, хвалилась друг пред дружкой недавно приобретенной экипировкой и вообще выглядела весьма воинственно… правда, вот о военном деле представление имела весьма скудное. Конечно же, ни о какой коннице речи покуда не шло – всех этих людей отобрали в пехоту.

Что ж, приходилось все это исправлять – и немедленно. И тут «господин капитан» едва удерживался от громового хохота.

– Да зачем же вы так отставили мушкет, любезнейший! Вы как собрались пулю в ствол забивать? Да, да, кроме пыжа нужна еще и пуля… Нет, не такая! Сами же видите, эта – маленькая, аркебузная. А нам нужно примерно в дюйм – для мушкета. Не входит? Совсем чуть-чуть? Что ж, такое тоже случается. Зачем вам выдали свинец, не догадались? Сами будем пули лить, каждый по своему мушкету… Дежурные! Живо развели костер! Нет, нет, не здесь – за плацем… Вон, за рябинами… ага, там…

Кроме мушкетов, у троих ополченцев оказались кавалерийские карабины, короткие и легкие, но не такие убойные, как мушкеты. Еще нужно было успеть обучить будущих бойцов обращению с ручными гранатами, обороне крепостей и – на всякий случай – линейной тактике боя. Забот хватало, но Бутурлин никогда не боялся трудностей… и ни на миг не забывал, кто он на самом деле такой и зачем сюда послан!

Ополченцы же – те, кто помоложе – живо интересовались оружием, задавали разного рода вопросы, на которые «риттер фон Эльсер» с удовольствием отвечал.

– Да, вы правы, перезарядить мушкет можно довольно быстро. Для вас пока предел – две минуты. Уложитесь – хорошо. Очень даже славно! Однако же я знавал стрелков, стрелявших невероятно быстро… Что в бою чревато разного рода опасностями. Вы сами видите, мушкет вам не корова, а весьма сложное изделие. И заряжать его, как вы, я надеюсь, смогли убедиться, тоже весьма непросто ввиду обилия и сложности приёмов. Три десятка операций требуется для того, чтобы произвести выстрел. Три десятка! И каждую нужно исполнить с большим тщанием, постоянно следя за фитилём. Рядом же порох!

– Да-да, господин капитан, мы помним! Но что вы скажете о тех ловких стрелках?

– Ничего доброго! – отрезал «фон Эльсер». – Большинство из этих так называемых виртуозов пренебрегает уставными инструкциями, чего делать нельзя. Эти люди заряжали мушкеты, как им было проще, быстрее, почти совсем не пользуясь шомполом. Просто-напросто насыплют заряд пороха в ствол, закатят пулю, а потом ка-ак хватанут прикладом об землю – вот уже и готовы к стрельбе. Ушлые люди, да. Однако оружие такого обращения не прощает! Мушкет, как женщина – любит смазку да ласку.

– А сколько для выстрела пороху класть?

– Точный заряд вы в бою не отмерите. Для этого у вас есть специальные патронташи, видите – на ремнях. Каждый содержит заранее отмеренное количество пороха на один выстрел. Отмеривать будете сами. Сегодня же…

– Господин капитан! А как все же добиться быстрой стрельбы?

Услышав вопрос, риттер расхохотался:

– Быстро, господа, только кошки родят! В условиях реального боя мушкетёры обычно стреляют редко, сообразуясь с обстановкой на поле боя и не тратя понапрасну боеприпасов. Знайте, нового шанса на второй выстрел по одной и той же цели не будет! Только лишь при сближении с противником или отражении атаки нужно сделать как можно больше залпов. Это к вопросу о скорострельности.

– Понятно им… Помните – даже и один-два залпа иногда могут решить исход всей битвы! Да-да, именно так. Я вижу у многих из вас кирасы…

– О да! Они весьма крепкие, господин капитан.

Инструктор презрительно хмыкнул:

– Любой латный доспех выпущенная из доброго мушкета пуля пробьет с четырехсот шагов! Насквозь прошьет – запросто. И еще сохранит вполне достаточную убойную силу для нанесения смертельных ранений. Тем более что в реальном бою мушкетёры ведут огонь с куда меньшей дистанции, обычно с трехсот шагов.

– А что скажете насчет меткости стрельбы, господин капитан?

– А что тут говорить? – Бутурлин пожал плечами. – Дайте-ка сюда мушкет… Да, вот вы, вы… Не стесняемся, подходим ближе, господа. Смотрим, как заряжать… Шомпол… пыж… шомпол… пуля… шомпол… Видите, никаких ударов прикладом оземь и прочей ерунды. Зарядили… Теперь смотрите – вот, на стволе – мушка… а вот здесь целик… Мысленно совмещаем линию целика, мушки и того места, куда вам необходимо попасть. Ну, вот, вон ту ветку сейчас отстрелим, ага… Вон на той рябине. Самую нижнюю, сухую… видите?

Положив тяжелое оружие на специальную подставку – сошку, Никита Петрович прицелился… Грянул выстрел, из ствола оружия вырвалось пламя, и клубы порохового дыма окутали стрелка…

Пуля сбила ветку напрочь! Как и не было. Ополченцы зааплодировали.

– Славно! Вот нам бы так.

– Боюсь вас разочаровать, – передавая мушкет хозяину, инструктор усмехнулся. – Большинство стрелков, увы, не имеет достаточно серьезной огневой подготовки для того, чтобы в полной мере реализовать возможности своего оружия. Пока же запомните – нужно обязательно делать поправку на ветер и брать значительное упреждение в зависимости от расстояния до цели. К примеру, если противник находился в сотне шагов, то нужно целиться по коленям, иначе пуля просто перелетит у него над головой. Если же враг находится в трехстах шагах, то следует прицеливат

ься над его головой, иначе пуля, не долетев, упадет перед его ногами. Простые правила, господа, но многие забывают.

Покончив с обучением еще до полудня, после обеда господин капитан в паре с присланным Турном майором принялся объезжать все воинские объекты – бастионы и прочее. Риттер Эрих фон Эльсер быстро заслужил себе славу умелого и опытного воина, с ним считались, к его советам прислушивались.

Проведенная инспекция выяснила – для обустройства и усовершенствования укреплений в Риге крайне недоставало рабочих рук. Грубо говоря – некому было работать. Надеялись на латышских поселян, живших в окрестностях города. Считалось, что они во множестве будут искать прибежища и из благодарности за оказанное им покровительство охотно помогут жителям города защищаться. Поселенцев призвали под знамена Риги… Однако же без особого успеха. Пока что явилось всего-то человек триста, да из выжженных пригородов – форштадта – в город перебралось около семисот человек, но и они, как и сельские жители, наотрез отказались носить оружие. Имевшийся малочисленный гарнизон распределили по бастионам – уж сколько смогли. Все это Бутурлин для себя отметил и зашифровал в тайной записке… которую нужно было еще как-нибудь передать своим.

Передать… Несомненно, для Бутурлина это было сейчас главным, иначе грош цена всем его сведениям. Передать… Для этого нужно было как-то выбраться за стены Риги, причем – не вызывая подозрений, чтоб потом вернуться и продолжить свою деятельность… Лишь в самом крайнем случае можно было просто уйти, по сути – сбежать. Но пока, слава богу, таковой необходимости не наблюдалось. Как не имелось и легального выхода за городские стены…

Чтобы такой выход найти, Никита Петрович, не упуская случая, заговаривал о необходимости проверки или усиления внегородских укреплений. Как-то за обедом у графа Турна, когда об этом зашел разговор, Бутурлин тут же принял в нем самое активное участие:

– На месте русских я бы обязательно захватил Динамюнде, господа. Или, по крайней мере, попытался бы отрезать его шанцами.

Лоцман знал, о чем говорил. Крепость Динамюнде защищала вход в устье Двины со стороны Рижского залива, являясь по сути морскими воротами Риги. Если шведские корабли захотят привезти в город подкрепления и припасы – мимо никак не пройти. Наверняка и русское командование это прекрасно понимало… правда, ничего не делало, к большому удивлению Никиты.

Как бы там ни было, а уже на следующее утро фон Эльсера вызвал к себе генерал-губернатор граф Магнус Делагарди.

Шведский наместник был деловит и краток:

– Сегодня же отправляйтесь в Динамюнде, мой дорогой капитан. Заодно осмотрите и Неймюнде – там, напротив, где стройка. Берите своих ополченцев… Да, да, которых сегодня учили. И отправляйтесь на корабль некоего господина Бойзена. Мы его зафрахтовали для воинских нужд – вот, теперь этот хольк пригодился. По возвращению дадите мне полный и обстоятельнейший отчет!

– Вы сказали – хольк? – ощутив нечто смутно знакомое, уточнил Бутурлин.

– Да, хольк, – Делагарди неожиданно усмехнулся. – Такое, знаете, древнее судно. Я и не знал, что такие еще существуют.

Действительно, хольком называли пузатое трех– или четырехмачтовое торговое судно, лет сто назад сменившее в северных морях знаменитый ганзейский когг. Довольно крупный и надежный корабль, с прямыми парусами на фоке и гроте и косым на бизани. Ныне уже давно хольки уступили место более современным галеонам, флейтам, пинасам… Впрочем, ныне термин «хольк» еще употребляли просто в значении «крупное торговое судно».

– Хозяин судна – герр Клаус Бойзен, предупрежден и ждет вас. Хольк называется «Краса морей». Увидите его у пристани – такой неповоротливый кораблище с четырьмя мачтами, не ошибетесь. Отправляйтесь немедленно. Да вот вам предписание… покажете капитану… он же и хозяин. Господин Клаус Бойзен, запомнили?

Еще б не запомнить! «Краса морей», четырехмачтовый хольк. Тот самый, который Никита Петрович лично сажал на мель под видом лоцмана! Не так и давно, месяца два назад, в дельте Невы-реки. Одна-ако! Судьба иногда делает самые причудливые изгибы. Значит, хозяин остался жив… Нет, вряд ли он узнает в шведском щеголе капитане того самого лоцмана… вряд ли…

Риттер Эрих фон Эльсер, его слуга и отряд ополченцев явились на пристань пешими – брать лошадей на корабль казалось делом странным. Да и вообще – зачем лошадь в небольшой крепости?

Марту тоже пришлось экипировать должным образом: в до блеска начищенной кирасе и каске, с портупеей, в широких коричневато-красных штанах, при карабине и шпаге, «слуга Марк» выглядел весьма воинственно, и даже миловидные черты лица не выдавали в нем девушку.

Карабин для слуги Бутурлин без зазрения совести позаимствовал в рижском арсенале, сославшись на приказ генерал-губернатора, там же взял и кирасу с каской. Что же касаемо шпаги, то она имелась и так – та самая, трофейная, ранее принадлежавшая погибшим на полузаброшенной мызе злодеям. Тонкая, легкая… для девчонки – в самый раз. Правда, пришлось ее обучить сражаться… Естественно, не всем тонкостям дестрезы, но все-таки… так, кое-чему… И Марта оказалась вполне смышленой ученицей, схватывая все на лету.

Синяя корма «Красы морей» бросилась в глаза сразу, едва только отряд свернул к пристани. Пройдя мимо двух шведских судов, Никита Петрович ступил на сброшенные с холька сходни.

– Капитана зови, живо! – бросил он подскочившему вахтенному.

Хозяин корабля появился сразу, и Бутурлин его тотчас же признал. Ну да, ну да, тот самый… Господин Клаус Бойзен… Как всегда, унылый, с круглым лицом, большим вислым носом и маленькими глубоко посаженными глазами. Впрочем, при виде ратников капитан все же попытался напустить на себя самый воинственный вид.

– Я – капитан риттер фон Эльсер, – представился Никита Петрович. – Вот предписание. Это все мои люди.

– Я знаю, – герр Бойзен покивал и, молодцевато выпятив грудь, сделал приглашающий жест. – Добро пожаловать на корабль, господин капитан. Когда прикажете отправляться?

– Тотчас же! – взойдя на палубу, распорядился Бутурлин. – За сколько времени мы доберемся до крепости?

Хозяин холька задумчиво почмокал губами:

– Часа за полтора, за два. «Краса морей» – доброе судно.

– Ничуточки не сомневаюсь, уважаемый герр Бойзен. Ничуточки.

– Тогда прошу на мостик… Или вы предпочитаете каюту, господин капитан?

– На мостик, конечно же! Каюту – к черту.

Никита Петрович собирался было сказать, что и сам далеко не чужд морю… однако вовремя прикусил язык. Купец и без того как-то уж слишком внимательно на него смотрел, о чем не преминул и высказаться:

– Мы с вами не могли встречаться раньше, господин капитан?

– А мне почему-то ваше лицо кажется смутно знакомым… Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Очень может быть.

Порыв налетевшего ветра бросил брызги в лицо. Запахло морем. Закричали над мачтами чайки. Под пронзительный свист боцманской дудки забегали, полезли на мачты матросы. На корме и баке отдали концы. Взвился на бизани косой парус, затрепетал, поймав ветер. Тяжело отвалив от причала, массивное судно не торопясь направилось на середину реки…

В далеком 1201 году архиепископ Альберт фон Буксгевден основал на берегу Западной Двины – Даугавы – главный опорный пункт немецкого владычества в Прибалтике – Ригу, а вслед за этим, в 1205 году, заложил в устье, на правом берегу Двины, крепость Динамюнде, рядом с монастырем цистерианцев. Вскоре внутри крепости возвели неприступный замок, резко усиливший ее военное значение в деле обороны Риги от пиратов. Затем замок разрушили восставшие курши, и с течением времени крепость попала в руки Ливонского ордена – главного конкурента Риги. Сам папа римский приказал рыцарям вернуть крепость городу, точнее – его феодальному сеньору, архиепископу, однако упрямые ливонцы вовсе не собирались исполнять приказ. Наоборот, еще больше укрепили крепость и возвели новый замок.

В ходе многочисленных стычек и мелких феодальных войн Динамюнде неоднократно переходил из рук в руки, пока наконец-то не оказался в руках польского короля, как, собственно говоря, и Рига. Своенравные коменданты крепости потихоньку пакостили рижанам, пока, наконец, Двина не образовала новое устье, и военное значение замка резко упало. Однако король Стефан Баторий признал важное значение крепости и, лично осмотрев ее, приказал усилить бастионы и углубить рвы, что вовсе не помешало вторжению шведов, заложивших радом с крепостью земляное укрепление – шанец – Неймюнде, таким образом установив свой контроль над всем устьем Двины. В конце концов и Рига стала шведской, и Балтийское море превратилось в «шведское озеро», Неймюнде же шведы решили перестроить – и перестраивали до сих пор.

Обе крепости встретили хольк серыми громадами бастионов и шумом прибоя. С близкого моря дул соленый ветер, и пенные языки волн лизали низкий песчаный берег. Дождя, впрочем, не было – по светло-синему, словно бы выгоревшему, небу бежали многочисленные облака, но никаких мрачных сизых туч было не видно, и даже иногда проглядывало солнышко.

– Неплохая погодка, ага! – отдав приказ бросить якорь, герр Клаус Бойзен зябко потер руки. – Пока тут перестройка, все пушки «Красы морей» в вашем распоряжении, господин капитан!

Все пушки… Как громко сказано! Бутурлин едва удержался от саркастической усмешки. Знал он эти пушки! С полдюжины старых чугунных двенадцатифунтовок да пара кулеврин. Мягко говоря, негусто. Впрочем, густо было в крепости, уж там-то орудий вполне хватало.

Комендант Динамюнде, коему подчинялась и Неймюнде, встретил ополченцев с радостью. Пушистые усы его топорщились, широкие штаны раздувал ветер, в высоком испанском шлеме сияло солнце. Судя по красному крестьянскому лицу, комендант был не дурак выпить.

– Осмелюсь представиться – майор Ингвар Расмуссен, здешний комендант…

– Я знаю, кто вы, майор. Вот предписание… Я лишь инспектирую крепость… А ополченцы останутся. И хольк!

– Это старое корыто? – гере Расмуссен расхохотался, показав на редкость крепкие зубы. – Но за ополченцев – спасибо. Надеюсь, они умеют стрелять?

– Умеют, умеют, – заверил Бутурлин. – Лично их обучал.

– Ага! Вот мы и проверим.

– И все-таки давайте начнем с крепостей.

На первый взгляд, в обеих крепостях царила самая вопиющая бесхозяйственность. Казалось, никто ни за что не отвечал, руководство пьянствовало, солдаты редкого гарнизона откровенно манкировали службой и днями напролет играли в кости, что касаемо строителей – то тут было вообще не разобрать, что они делают и зачем. Короче говоря, хаос! Легкая добыча для русских войск.

Однако это только на первый взгляд. Тщательно производя инспекцию, «капитан риттер фон Эльсер» заметил и оценил многое, что, казалось бы, скрывалось от посторонних глаз: и новые медные пушки, и легкие кулеврины на поворотных кругах, и тяжелые крепостные мушкеты, и запас боеприпасов и провианта, вполне достаточный для внезапной осады. Неймюнде перестраивалась вполне по уму, и в случае нужды там ничто не помешало бы грамотной обороне… которую было кому наладить. И сам комендант, и все его помощники оказались людьми грамотными и дело свое знали. Господин майор даже лично рассчитал все сектора обстрела, чем не преминул похвалиться – и ведь не зря! Появись тут русские отряды – мало бы им не показалось. Бросившись на легкую добычу, нарвались бы на стальные зубы! Не-ет, никак нельзя было брать крепости, никак… Лишь только время потерять, осаду здесь нужно было вести долго и по всем правилам, а, насколько ведал Бутурлин, царь Алексей Михайлович вовсе не собирался воевать Ригу до зимы.

Обо все увиденном Никита Петрович составил добросовестнейший отчет… и шифрованное послание, кое вместе с другими шифровками нужно было срочно переправить своим. И в этом смысле Бутурлин всерьез рассчитывал на своего слугу… вернее, на служанку. А больше просто не на кого было! Русское подворье сожгли, тех купцов, кто не успел уехать, арестовали. Какими-то своим агентами за столь короткое время Никита не успел обзавестись, да и не планировал – уж слишком было бы опасно. Что же касается Марты, то этой ушлой девчонке, похоже, довериться было можно… хоть и вынужденно, но можно, особенно если хорошо заплатить. Денежки-то она любит, а как же! Правда, надо было еще подумать, каким образом выпроводить «слугу» из крепости, не вызывая никаких подозрений.

Провозившись с инспекцией целые сутки, к исходу следующего дня «риттер фон Эльсер», подумав, соизволил-таки принять настойчивое предложение коменданта на праздничный совместный обед, плавно переходящий в ужин. Согласился без всяких финтов, как и положено солдату, откровенно и прямо:

– Ну, что же… Дело сделано – можно и выпить.

На обед Бутурлин явился с докладом, который тут же вручил Расмуссену:

– Гляньте, господин майор. Ежели с чем-то не согласны – дополните.

Нахлобучив на нос стеклянные линзы в оправе – очки, – комендант принялся читать предоставленную бумагу, поминутно поправляя сползающие на самый кончик носа очки и шепча губами. Чем дальше читал майор, тем выражение красного лица его становилось все более добродушным и радостным, так что к концу послания комендант уже смотрел на инспектора, как на самого дорогого друга.

– Что же, господин капитан… Спасибо за добрые слова! Я так полагаю, что теперь можно и отобедать, и выпить?

– Верно полагаете, – Никита Петрович весело потер руки. – Я б еще на охоту хотел… или на рыбалку…

– А что больше хотите? – явно оживился господин Расмуссен. – Охоту или рыбалку? Здесь неподалеку дубрава… Так я вам скажу, там такие кабаны! Ну и рыбалка у нас на взморье знатная.

Поколебавшись, риттер фон Эльсер выбрал рыбалку, охота все же представляла собой куда более обстоятельное и обременительное мероприятие. Вполне могла затянуться, а времени-то оставалось – в обрез.

За рыбой отправились сразу на двух баркасах, прихватили и сети, и гарпуны, и даже удочки – просто посидеть, на любителя. Рыбаки из ближайшей деревни как раз и организовали все, сопровождали, давали советы. Да, собственно говоря, баркасы-то именно им и принадлежали.

У рыбаков-то Бутурлин и разузнал все последние новости относительно русских войск. Оказывается, еще третьего дня армия Алексея Михайловича взяла важную крепость Кокенгаузен, тут же переименованную в Царевич-Дмитров. От Кокенгаузена до Риги уже оставалось совсем немного, за неделю войско уж по-всякому должно было дойти, тем более на стругах-то, да по течению реки!

– А если в Кокенгаузен возвращаться? – подпоив рыбаков, упрямо допытывался Никита Петрович. – Тогда какой лучше дорогой? Ну, если в Ригу не заходить.

– Если в Ригу не заходить… – степенный седобородый рыбак покряхтел и пригладил растрепавшуюся на ветру шевелюру. Рыбачки как раз устроили привал на бережку, возле рощицы, развесили для просушки сети, наварили ушицы… – Ежели в Ригу не заходить, тогда по левому берегу придется, – пробуя уху, авторитетно пояснил старый рыбак. – А лучше – просто по реке, на лодке. Правда, в Риге все равно перехватят, потому как – война.

– А за Ригой-то, вверх по реке, ведь сел да деревень много?

Значит, можно было нанять челнок… а лучше украсть, чтоб не привлекать внимание – чужаков не жаловали нигде, особенно – в столь смутное время.

– Да, украсть лучше, – согласилась Марта, когда озабоченный важными делами лоцман уединился с девчонкой за деревьями. – А можно и здесь попросить. Видала я на бережку вполне славную лодку. Там и баркас есть, парадный. Верно, на нем вам, господин, обратно в город и отправляться. Как и мне…

– Добро, – Бутурлин тут же просчитал всю выгоду с лодкой. – На лодке этой я тебя вперед и пошлю. Скажу, мол, к приезду все приготовить… На самом же деле…

Тут Никита Петрович замолк, думая, с чего бы начать… Однако же ушлая дева пришла на помощь сама. Пряча улыбку, покусала губу:

– Я так понимаю, в Ригу-то мне не надобно.

– А надобно мне что-то в русское войско свезти, передать. Записку, послание… – Пушистые ресницы дернулись, прикрывая азартно сверкнувшие глаза – две жемчужины.

Опасливо оглянувшись по сторонам, молодой человек понизил голос:

– Сразу предупреждаю – дело опасное! Если попадешься да послание найдут – запытают до смерти.

– Знаю, не дурочка. Что взамен?

Ага! Согласилась! Значит, правильно все Бутурлин про деву сию рассчитал. Ишь, сразу – взамен! И никакие опасности ее не пугают. Пуганая уже… Ну-с, тем и лучше.

– Взамен – вот, – сняв с указательного пальца массивный золотой перстень, лоцман протянул его собеседнице. – Это только задаток. Остальное получишь у Ордина-Нащокина. Дам к нему тайное слово. Зовут – Афанасий Лаврентьевич… Посольского приказу дьяк… вроде как канцлер. Запомнила?

– Да уж не забуду, – Марта вновь покусала губу, глядя, как погружается в море оранжевый край солнца.

– Мне возвращаться? – хлопнув ресницами, тихо спросила служанка.

Никита Петрович взял девушку за руку и заглянул в глаза:

– Как сможешь. Не вернешься – пойму и корить не стану. Понимаю, у тебя – своя жизнь.

– А я вернусь! – милое, несколько осунувшееся от всех перипетий личико вдруг озарилось самой доброй и бесшабашной улыбкой, и точно так же улыбались – смеялись – глаза. – Я обязательно вернусь, Никита Петрович. Не думай, что отделаешься от меня навсегда.

– Ну, милая… Значит, договорились?

– Ну… не совсем… Смотрите, вереск… Как пахнет… какая мягкая трава… словно ложе… Идем?

Ресницы дрогнули. Жемчугом блеснули глаза. Лукаво улыбаясь, Марта взяла Никиту за руку и, поднявшись на цыпочки, поцеловала в губы. Шепнула:

– Ну, идем же… идем…

Бог в помощь девочке! Бог в помощь. Пробраться к русскому войску, в общем-то, было не сложно, куда сложнее – вернуться обратно в Ригу, так что Бутурлин свою служаночку, честно говоря, и не ждал, но все же надеялся. Надеялся встретиться с ней уже после взятия Риги, надеялся, что русские войска все же возьмут город, и еще надеялся, что у государя все же хватит ума и решимости не сжигать город дотла, а предоставить рижанам самую широкую автономию и исключительные права на торговлю с Россией, как когда-то Иван Грозный предоставил Нарве.

Подобные мысли в окружении Алексея Михайловича разделяли далеко не все, дураков на Руси завсегда хватало! Однако же лучшие люди все же думали так же, как Бутурлин. И таких тоже имелось немало: князь-воевода Потемкин, князь Черкасский, любимец царя, старый генерал, шотландец Авраам Лесли и, конечно же, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, думный дьяк, вот-вот ожидающий боярского звания.

За то недолгое время, что «риттер фон Эльсер» провел в Риге, он уже обзавелся приятелями из числа гарнизонных офицеров, да что там говорить – сам генерал-губернатор Лифляндии господин Магнус Делагарди стал его добрым знакомцем! И это не считая всех прочих полковников да генерал-лейтенантов. Да, враги! Но не такие, кои хотелось бы желать всякого рода зла.

Конечно, лучше всего было бы, если б рижане сдались – сохранили бы свой город во всем великолепии и получили бы все права. Именно об этом хлопотал сейчас Ордин-Нащокин в переговорах с герцогом соседней Курляндии Якобом. Настроенный дьяком герцог уже пытался уговорить Делагарди… но пока тщетно. Да и что было соглашаться-то, коли с моря Рига блокирована не была: кто хотел, тот свободно уплывал в другие страны, а шведские корабли спокойно доставляли в город боеприпасы и продовольствие. Почему бездействовал союзный России датский флот – бог весть! А на него так надеялись… Ну, может, еще и покажут себя славные датские каперы, ведь осада-то еще и не начиналась, хотя слухи о скором приближении огромного русского войска ходили по всей Риге, вызывая самые разные толки.

После ухода Марты в снимаемых Бутурлиным апартаментах сделалось вдруг как-то неуютно и пусто. Казалось бы, кто Никите эта распутная девка с сомнительным прошлым? Так, гулящая, которую на Руси в приличном доме не пустили б и на порог. Позор, а не дева! С кем хочет, спит, еще и в придачу – ведьма. Да, красива, смазлива… но мало ли красивых дев? Вон хоть та же Серафима, ключница. Ждет, поди, хозяина своего с войны, ага. Хотя, с другой стороны… Серафима тоже профура та еще! Так ведь не жениться на ней… Как, кстати, и на Марте. А на ком жениться? Ах, Аннушка, Аннушка, что ж ты так…

Вместо Марты с хозяйством нынче управлялась добрая местная женщина, живущая в соседнем доме. Вдовушка лет сорока, скромница с постным лицом и давно угасшим взором. Приходила почти каждый лень, убиралась, стирала, иногда готовила завтраки обедать и ужинать Никита Петрович предпочитал в тавернах или в гостях, иногда – и у самого генерал-губернатора, но чаще – у графа Людвига Турна или полковника Кронмана, лихого рейтара усача, склонного ко всякого рода авантюрам. Славные оказались люди, что полковник, что генерал-лейтенант! Веселые, хлебосольные – настоящие господа офицеры. В боях оба были храбры, солдаты их уважали, но для полного счастья не хватало лишь денег. Побольше бы талеров, да! Ради этих серебряных кружочков – риксдалеров, йоахимсталеров или, как их именовали на Руси – ефимков, и Турн, и Кронман были готовы на всё. Нет, конечно, и в этом смысле речь не шла о предательстве – ушлые вояки все же считали себя людьми чести – однако заниматься махинациями в интендантстве или на оружейных складах казалось им весьма приемлемым и выгодным делом, вовсе не порочащим чести. Они и бравого капитана фон Эльсера пытались в свои делишки втянуть – и тот не отказался, отнюдь!

Так как-то на приватном ужине и заявил под белое рейнское:

– Ну, конечно, господа, вы можете на меня рассчитывать во всех делах! Правда, если при этом я не останусь голым.

– О нет, нет, что ты, любезнейший Эрих! Разве мы не друзья? Уж под монастырь не подведем, не сомневайся.

Да, можно считать, они уже стали добрыми друзьями – в этом Бутурлин не сомневался. Как и в том, что в случае явной опасности оба дружка подведут его под следствие. Запросто!

– Знаешь, дружище, на нижний склад прибыла партия мушкетов, – уводя капитана в кабинет – «выкурить трубку», – заговорщически подмигнул генерал-лейтенант. – Хорошо бы, если ты подал по команде рапорт… Мол, нужно для ополченцев… сто штук! Это все новые ружья! Знаешь, сколько каждое стоит?

– Знаю. Двадцать риксдалеров.

– Тридцать, друг мой. Тридцать, – выпустив из раскуренной трубки клубы пахучего дыма, граф хитровато улыбнулся и покачал головой. – Тридцать на сто – сколько выйдет? Правильно – пятьсот риксдалеров.

– Сколько, сколько?! – «риттер» возмущенно подскочил в кресле. – Я, конечно, не математик и с господином Декартом лично не знаком, но…

– Это только твоя доля, друг Эрих! – успокоил скромненько присевший в уголке полковник. – Остальные деньги – не только нам. Мало выписать мушкеты со склада. Их еще надо реализовать!

– И кому же вы их реализуете? Русским, что ли?

– Ну, уж ты скажешь! – подавившись дымом, граф Турн закашлялся, замахал рукой. – Есть у нас один надежный человек из Нарвы… Он все и возьмет. Впрочем, тебе, Эрих, знать это все не обязательно. Твое дело – найти сотню подставных ополченцев, ну, мертвых душ, и составить на них рапорт! Справишься?

Никита Петрович прекрасно осознавал, в какую авантюру его сейчас втягивают, но сознательно шел на риск, ибо приватная дружба с Турном и Кронманом давала ему прекрасные возможности для получения любой информации, даже – самой секретной.

– Я знал, Эрих, что мы с тобой сговоримся! – положив трубку на подоконник, граф подошел к широкому столу, обитому зеленым сукном, взял серебряный колокольчик, лежавший рядом с массивным письменным прибором. Улыбнулся, покачал головою и позвонил, подзывая слугу.

– А принеси-ка нам рейнского, Карл!

– Слушаюсь, ваше сиятельство! К вину велите подать закуски?

– А что там еще осталось?

– Холодная телятина и заливное из белорыбицы, господин граф.

Чуть подумав, его сиятельство махнул рукой:

– Тащи заливное… Ну, что стоишь?

– Там ваша супруга, мой господин… – несколько замялся слуга. – Ожидает вас всех для игры в карты.

– Скажи, скоро придем. Ну, ступай же!

Слуга тут же ушел и вернулся уже с серебряным подносом в руках. Вино, заливное, поджаренный хлеб…

– Прошу вас, господа.

Господа, милостиво кивнув, выпили. За дружбу… и за новые дела, как выразился граф: «ведущие к богатству и процветанию славного города Риги».

– Ведь, чем больше богатых людей в городе, тем богаче и город! И раз мы станем богаче – точно так же станет богаче и Рига!

– Хорошо сказано, черт возьми! – выпив, Никита Петрович одобрительно рассмеялся и умело перевел разговор на то, что интересовало его уже давно, но так покуда и не прояснилось.

– А что, господа, говорят, самые богатые люди в Риге – братство черноголовых?

– Были богатыми, – граф и полковник быстро переглянулись… так, мельком, но Бутурлин заметил и сделал вывод – что-то такое от него скрывают дорогие дружки-приятели.

– Видишь ли, Эрих, говорят, их казна пуста, – туманно пояснил полковник. – И почему так случилось – никто не ведает. Какие-то их внутренние дела.

– А-а-а! – лоцман сделал вид, что буквально только что вспомнил что-то важное. – Это же их казначея нашли мертвым на старой заброшенной мызе! Не так и давно нашли.

– А ты много знаешь, Эрих, – граф Турн постучал трубкой по столу и вновь улыбнулся. – Вот только не ведаешь того, что вскорости произойдет в твоей жизни!

– И что же такое со мной произойдет? – насторожился Бутурлин.

– Ты сейчас капитан… А завтра станешь майором!

– Да-да! Приказ уже подписан и лежит в канцелярии. Господин комендант очень доволен твоей поездкой по крепостям. И – да, ты теперь командуешь отрядом ополченской пехоты… который сам же и наберешь. Не меньше ста человек, помни! И чтоб экипировку они покупали на свои.

Вечера проходили весело, а вот по утрам было грустно. Да и ночью иногда не спалось – думалось. Представлялось – вот бы сейчас зашла Марта, улыбнулась, сверкнула глазищами… что-нибудь бы рассказала, а потом… Да можно бы и без всякого «потом»! Просто бы зашла, посидела рядом, так, что можно было бы дотянуться рукой до ее плеч или локтя. Потрогать, погладить с нежностью… Услышать звонкий голосок, порадоваться улыбке, увидеть, как теплеют глаза…

Странно, но молодой человек почему-то все чаще вспоминал Марту. А вот Анну – возлюбленную – почти что и не вспоминал. Была ли то любовь? Бог весть. Наверное, просто влюбленность – так ведь тоже случается, да. А еще бывает, как с Мартой. Что за чувства Никита испытывал к юной служанке – он не мог бы сейчас сказать, даже не знал, как бы назвать это влечение.

Влечение к плотской любви – это было понятно и вполне объяснимо. Да, грех – но ведь без такого греха не прожить. Необъяснимо было другое – почему все сильнее хотелось увидеть Марту. Почему не Аннушка, а именно эта распутная греховодница простолюдинка вспоминалась сейчас с такой теплотой? Почему, с какой такой стати, так хотелось заглянуть ушлой служанке в глаза, спросить – как дела, что сегодня делала? Что случилось за день, что вызвало радость, а что, наоборот, раздражение. Как провела день – почему-то это было так интересно.

Никита Петрович поворочался, уселся на ложе, вспоминая, как похвалил новый наряд Марты. Черная широкая юбка, белая сорочка с глубоким вырезом, коротенький темно-красный жилет… И впрямь – красиво. Не бог весть что, но красиво, да, и вообще, наряд этот очень шел девушке. Бутурлин так и сказал. И как Марта обрадовалась – прямо светилась вся! Вот вроде бы мелочь… а так приятно вспомнить.

Вот бы случилось чудо, вот бы Марта вошла сейчас… Нет, не надо и греховной любви! Уселась бы рядом, поболтали бы о том о сем… посмеялись бы… Много ли надо для счастья? Счастье… Что же, выходит, оно в этой простолюдинке? Ужели так? Ну, нет же, нет! Однако почему тогда навалились воспоминания? Навалились и не отпускали, не давали спать, жгли…

До Кокенгаузена Марта добралась быстро и без всяких проблем. Еще издали заметив на берегу реки русский казачий разъезд, нарочно направила лодку на отмель. Туда-то и вскочили казачки!

Для острастки пальнули из пистолета в небо, окликнули со всей строгостью:

– Кто таков? Зачем здесь?

– Рыбак? – один из казаков говорил по-немецки, пусть грубо, но говорил, иных, верно, в караул и не посылали.

– А ну, покажи сети?

– А вот! – Марта вовсе не была дурой, заранее приготовив и сети, и удочки.

Однако казаки тоже оказались не лыком шиты, тут же привязались – а из какой деревни, да кто там староста, да что как…

Естественно, девчонка соврала, да караульщики-то проверили, не поленились, послали двоих по ближайшим деревням. Вот ведь сволочуги, как славно службу несли! Бывает же.

Пока посланцы шарились по деревням, оставшиеся казачки увели подозрительного «рыбачка» с собою, для проверки.

– Ты челнок-то свой в кусточках пока спрячь, – посоветовал знающий немецкий казачина, вполне симпатичный парень с длинными вислыми усами и черными кудрями, падавшими ратнику на плечи из-под высокой бараньей шапки с красным верхом. Широченные синие штаны-шаровары, желтый шелковый пояс, кожаная портупея с саблею и зарядами для пистолетов, желтый колет дивной свиной кожи – казак выглядел бывалым воином, да так же умело и действовал. На слово вон «рыбачку» не поверил, все проверял досконально… Впрочем, это касалось не только одной незадачливой Марты.

– Ну, что, братец, пошли. А руки мы тебе все ж таки свяжем, ага. Больно уж ушлый ты парень, как я погляжу.

– Да ладно вам… ушлый…

Хитрая девчонка вполне могла сбежать. Бросилась бы вот прямо

сейчас в воду с кручи – иди потом ее поймай, попробуй. Плавать она и без рук могла – прямо, как рыба. Иначе б тогда, в Нарове-реке – точно утонула бы, как и положено честной женщине, никакой не ведьме.

Сбежала бы и сейчас. Запросто! Только вот зачем? Не затем Марта к русским явилась, чтоб сразу же убегать, совсем наоборот даже. Так что пусть ведут! Тайное-то слово все равно надобно говорить самому старшему их командиру… как можно более старшему. Ну, не этому уже усатому! Молод еще, да и чин низковатый.

На дороге, куда казаки подались по неширокой тропке, встретилась упряжка волов, влекущая за собою изрядный воз с навозом. Державший вожжи седоватый латгальский крестьянин выглядел вполне невозмутимо и не обращал никакого внимания на резкий запах дерьма, распространяемый кучей.

Казаки тоже не обратили, а вот Марта поморщилась.

– Кто таков? – приосанившись в седле, грозно вопросил усатый.

– Яан. Меня зовут Яан, – с неожиданным проворством навозник слез с телеги и поклонился, сняв суконную шляпу. – Купил вот навозу на рынке…

– На каком рынке? Где?

– Так у нас же, в Нейземе. Тут недалеко. Везу к себе, в Курземки.

– В Курземки, говоришь? А кто у вас там староста? Старый Якуб?

– Да нет, – старик шмыгнул носом. – Наш староста из молодых да ранний. Зовут Пеэтер, рыжий такой, плечистый…

– Проезжай, – махнул рукой старшой. – Рыжему Петрухе от Андрея-есаула поклон. Он меня должен помнить, ага.

Андреем, значит, зовут… Марта опустила глаза. Есаул. С таким есаулом, если что, можно бы закрутить – парень красивый, видный…

Позади вдруг заклубилась пыль, и вскоре на дороге показались всадники. Те самые казаки, посланные по деревням для проверки. Явились возбужденные, закричали еще издали:

– Хватай его, есаул! Чужой это. Никто его в деревнях не знает.

Девушка хмыкнула – ну и зачем так орать? Хватай, хватай… Давно ведь схватили уже. Руки связали даже.

– А ну-ка, ребята, покрепче его вяжи! Да веревку к седлу… ага…

Поторапливаясь, как видно, к обеду, казачки прибавили ходу, так что пленнице пришлось бежать, глотая желтую дорожную пыль и про себя ругаясь.

Ехали недолго, вскоре за излучиной реки показались медленно плывущие корабли, которые есаул обозвал русским словом – «струги». На морские суда размерами они не тянули, но все же выглядели весьма основательно. Кроме весел, на стругах имелись и мачты, а значит – и паруса, по бортам и на носу грузно поблескивали пушки.

Марта невольно ахнула – русские суда запрудили всю реку! Да еще часть войска шла берегом. Экая силища! Нет, не устоять Риге, не устоять. Честно сказать, девчонке было нисколечко не жалко рижан – пес с ними. Ей до них что? Как и им до нее. Нынче каждый сам по себе – так уж вышло.

Патент на чин пехотного майора славный риттер фон Эльсер получил лично из рук Делагарди вместе с поздравлениями:

– Набирайте ополченцев, господин майор, – покачивая модным завитым париком, напутствовал генерал-губернатор. – Понимаю, не столь уж и простая задача. Учите! И уже очень скоро вам придется ими командовать. На городских стенах, друг мой!

Кроме поздравительных слов, новоявленный герр майор получил и вполне конкретное задание, весьма секретное, кое и должен был незамедлительно исполнить со всем надлежащим тщанием.

– Выберете из ополченцев надежных людей, коим можно доверить важное задание, – уже в кабинете разъяснил комендант. – Пусть вредят в тылу русских, поднимают восстания, сжигают и грабят обозы, убивают командиров и ратников. Заплатим щедро! Да и все трофеи – их.

– Понятно, ваше сиятельство! Сделаем.

– Только прошу вас поспешить. Такие люди были нужны еще вчера.

Вот еще задача! Отправить в тыл своих войск вредителей и душегубов! Бутурлин, честно говоря, не знал, что и делать. Не выполнить приказ губернатора он не мог… а выполнять как-то не очень хотелось.

Охочие людишки отыскались быстро, судя по виду – те еще лиходеи, коим самое место на виселице. Особенно не понравились Никите Петровичу двое. Один – неприметный какой-то кривобокий хмырь с плоским, словно у камбалы, лицом и таким же приплюснутым носом. Небольшого росточка, с хваткими, как клешни у краба, руками, он все пробирался бочком, никогда не смотрел прямо в глаза и вообще производил впечатление человека весьма хитрого, но вовсе не умного, так ведь тоже бывает, примитивная хитрость это вовсе, хотя многие люди во все времена именно на хитрости и выживают… наверное, потому что кругом – одни дураки. Умные люди так грубо не льстят, а этот льстил, и грубо:

– Ах, вы такой молодой, а уже майор! Славный чин. Как раз для вас, господин риттер. Думаю, уже очень скоро вы станете полковником. С вашим-то умом, с вашими связями!

Ах, как он вкрадчиво говорил! Только на дурака рассчитывал, вернее – на человека обычного, на лесть падкого. А Бутурлин-то был вовсе не таков, умный был Никита Петрович, хоть, наверное, и не очень хитер – вон, как быстро некая ветреная особа в доверие втерлась! Да так, что до сих пор из головы не выгнать. Вот ведь, случилось же – да.

Звали краборукого типа Ян Красиньш, но лоцман сильно подозревал, что это имечко – вымышленное, тем более что Красиньш как-то раз откликнулся на кличку «Краб», как раз для него подходящую.

Обозвал его так второй – из тех, что не пришелся по душе Никите Петровичу. Нет, вообще-то ему все охочие душегубы не нравились, но эти двое – особенно. Первый – Краб, Красиньш, второй же…

Вторым был статный и крепкий парень с красивым, вечно улыбающимся лицом, обрамленным золотисто-соломенными локонами. Голубые глаза смотрели откровенно и прямо, всем был хорош… вот только улыбка… какой-то она казалось неискренней, напускною, натянутою, словно карнавальная маска. Звали его Вирдзинь, Иво Вирдзинь, полукровка, мать латгалка, отец – эст. Так вот этот Вирдзинь так ловко метал ножи, что, пожалуй, и сам господин майор не мог в этом за ним угнаться. И постоянно доносил. На своих сотоварищей, на знакомых и малознакомых – на кого угодно. Улучив момент, подходил, смотрел в глаза преданно, как собака, улыбался фальшивою своею улыбкой…

– Осмелюсь доложить, господин майор, этот худой парень, Георг, совсем не хочет учиться военному делу. Совсем-совсем не хочет. И, думаю, он вовсе не собирается воевать. Сбежит при первом же ударе русских… как и многие здесь. Если хотите знать, я вам скажу, кто.

После общения с Вирдзинем у Бутурлина оставалось какое-то неприятное гадливое чувство, будто в яму с навозом упал. Точно такая же ситуация была и с Крабом. Тот, кстати, ловко управлялся с кистенем. Тоже еще весьма специфическое умение. Об этих парнях тоже нужно было доложить своим, и не особо медля.

Кусок доброй сиреневой ткани – обивка стен – отвалился в углу, отошел и торчал нелепо и некрасиво. Его бы приклеить или прибить гвоздиками, да вот Бутурлину было лень, в последнее время он вообще мало интересовался домом, все дни напролет проводя на службе, вечера же – в гостях. Не чураясь веселых компаний, риттер Эрих фон Эльсер быстро стал своим среди определенного рода молодых – и не очень – людей, аристократов, той самой «золотой молодежи» и льнувших к ней прихлебателей, прожигателей жизни, jeunesse dorée, как говорили французы.

Французы… Вздохнув, Никита Петрович поднялся с ложа и, накинув на плечи халат, подошел к окну. Вот вдруг вспомнился бравый рейтарский капитан Жюль… вернее, не он сам, а его слуга… служанка… Ах, Марта, Марта… как ты, девочка? Добралась ли? Выполнила ли задание? Да и вообще – жива ли?

Лоцман сильно надеялся, что жива, что скоро объявится… а если и не объявится, так это вовсе не потому, что погибла, а просто время такое – не пробраться в Ригу, не пройти, ведь русское войско уже совсем близко! Да, именно так, в этом все и дело.

Молодой человек вдруг поймал себя на крамольной мысли: он почему-то больше думал о девушке, нежели о порученном ей задании – доставить кому надо зашифрованные сведения, крайне важные для российского государя. Молодой царь Алексей Михайлович Романов нынче самолично командовал войском, естественно, опираясь на опытнейших воевод – князя Якова Черкасского и бравого шотландского генерала Александра Лесли. Последний разменял уже девятый десяток, но тем не менее не потерял бодрости и боевого духа и до сих пор числился в любимцах царя.

Ах, вот если бы Марта по-прежнему занималась хозяйством, уж она-то давно углядела бы отваливавшиеся обои, приклеила бы, да и вообще, с ней было бы куда веселее. Да уж, да уж, веселее… Черт бы ее побрал! Господи! Да кто она вообще такая-то, чтоб о ней думать? Обычная гулящая девка, еще и ведьма – да таких на рынках по медяку пучок! Никакого у них совместного будущего нет и быть не может. Никита Петрович Бутурлин – служилый человек, помещик, и – очень может статься – государь ему и боярство пожалует! А что? Наградит за верную службу, почему бы и нет? Боярин! Это вам не какой-то там служивый. Тут и уважение, и почет, и земли с людишками опять же. Боярину и супруга нужна под стать – тоже боярского рода, иначе не поймут, скажут – что это молодой боярин на непотребной девке жениться удумал? «Непотребной» в этом случае считалась какая-нибудь помещичья дочка… да и незабвенная Аннушка тоже! Она ж кто – купчиха! Даже если б православие приняла – так и все равно боярину никак не пара. А уж о Марте-то даже и речи не шло бы. В наложницах держать – и то непотребно. Забыть, забыть, выбросить из головы напрочь!

Глядя на моросивший дождь, Бутурлин быстро оделся и прошел в прихожую… в каморку, в коей еще не так давно безраздельно хозяйствовала ушлая красотка служанка. Ныне ее заменяла приходящая тетушка Затоя – убиралась, стирала, иногда готовила. Добрая женщина, да…

В каморке, напротив двери, стоял колченогий стул, на спинке которого висел серый плащ с капюшоном… Плащ Марты. Задержавшись на пороге, Никита Петрович вдруг уселся на стул и, проведя по плащу ладонью, тяжко вздохнул. Марту бы так погладить! Ощутить трепетную гибкость тела, заглянуть в жемчужно-серые глаза…

Господи, Господи! Спаси и сохрани от таких знакомств. Однако как сильно прицепилась служанка, никак не выходит из головы… видать, точно – ведьма! Правильно ее в Нарве чуть не сожгли, наверное – за дело.

Явившись на службу, как всегда, при полном параде, молодой майор риттер фон Эльсер застал на плацу некоего хлыща по имени Вальтер Шульце, суб-лейтенанта, адъютанта его превосходительства генерал-лейтенанта Людвига фон Турна. Герра Шульце Никита Петрович помнил не очень-то хорошо – так, встречались мельком на приемах.

Напомаженный, в бантах и новом, тщательно завитом парике (светлом, по самой последней моде), суб-лейтенант вытянул губки бантиком и, брезгливо глянув на ополченцев, взял майора под локоть:

– Господин генерал-лейтенант ждет вас сегодня у себя дома на званый ужин.

– Очень хорошо, – придерживая шляпу, церемонно поклонился Бутурлин. – Передайте его превосходительству, что я непременно буду.

Тонкие губы адъютанта скривились в неком подобии покровительственной улыбки:

– Господин генерал-лейтенант просил напомнить о том, что вы уже три дня как майор… Но они как-то этого не ощутили.

– Понял, понял, понял! – расхохотавшись, Никита Петрович потрепал собеседника по плечу, от чего тот скривился и отпрянул… Впрочем, «риттеру» было все равно.

– Я сейчас же закажу вина, – выпятил грудь новоиспеченный господин майор. – Самого лучшего! Четыре бочонка хватит? Белого рейнского! Или лучше пива?

Адъютант замахал руками:

– Нет, нет, что вы – только вино! Супруга господина генерала просто обожает рейнвейн. В порту как раз стоит одно судно из Любека… Называется – «Черный тюльпан». Так вот, очень вам рекомендую брать вино именно там.

Дав сей совет, суб-лейтенант холодно попрощался до вечера и поспешно откланялся, сославшись на неотложные дела.

Да и черт с ним! Пусть уходит – не больно-то он здесь и нужен, этот поганый хлыщ. Вот еще…

Сказать по правде, «герр риттер» был вовсе не одинок в своем неприятии молодого щеголеватого адъютанта. Практически все сослуживцы фон Турна суб-лейтенанта терпеть не могли. За что – имелось: господин Шульце отличался безудержным подхалимством и одновременно высокомерным презрением к тем, кто ниже его по службе. В боевые схватки молодой адъютант не рвался, но уходить от склонного к авантюрам генерала пока что не собирался, даже на повышение. Почему? Что его так держало? Бог весть. Впрочем, Шульце приходился каким-то родственником дражайшей графине фон Турн, супруге генерал-лейтенанта, правда, родственником не столь уж и близким, как сказали бы на Руси – «седьмая вода на киселе».

Да, еще и Марта как-то с этим хлыщом Шульце поцапалась на рынке, видите ли – не слишком проворно уступила дорогу! Да попробуй тут, проворно – с корзиной-то. Хорошо еще девушка была тогда в обличье служанки, если б в мужском платье шла – точно получила бы оплеуху, и так-то – едва-едва не нарвалась!

Простившись с адъютантом, Бутурлин продолжил занятия со всем своим деловитым упрямством.

– Та-ак… заряжай! Не спешим, не спешим… все действия делаем четко! Раз – прочистили ствол… Два – пыж… Три – заряд… Четыре – пуля! Про затравочный порох не забываем… Полочку закрываем, ага. Все же дождь.

– Господин майор, – один из новобранцев, розовощекий пивовар Ингвар Брамс, очень любил задавать всякого рода вопросы, по делу, а чаще – нет. Не преминул и сейчас: – Господин майор, а ведь в дождь мушкет может и не выстрелить. Ведь фитили…

– Все правильно, Ингвар! Мушкет не выстрелит. А вот воевать все-таки можно! Для того у тебя есть палаш или шпага. А у напарника твоего – пика и эспадрон!

– А правду говорят, будто русских мушкеты – кремневые?

– Есть и такие, да.

Пивовар опасливо покачал головой:

– Так они-то могут стрелять и в дождь, да.

– Могут, но с осечками, – хмыкнув, кивнул герр майор. – Затравочный порох ведь тоже отсыреет, однако.

– А ведь и правда! Про затравочный-то порох я и забыл.

– Эх ты, шляпа! – засмеялся напарник пивовара, худой и сутулый парень по имени Йозеф Ланс, подмастерье в портняжной мастерской господина Ксенофонтова, из бывших смоленских купцов, уже во втором поколении проживающих в Риге.

В отличие от своего куда более богатого дружка, Йозеф на мушкет не наскреб, а потому вооружился ржавой пикою самого устрашающего вида. Впрочем, это не мешало ему подшучивать над своим сотоварищем. Ну, подумаешь, мушкет у того – и что?

– Господин майор, а правду говорят, будто из городской казны нам денег на мушкеты выдадут?

– Ага, выдадут. Держи карман шире!

Хмыкнув, Бутурлин нарочито громко расхохотался и пояснил четко и так же громко – чтоб услышали все:

– Его величество наш добрый король Карл Густав, как вам, вероятно, известно, занял у рижских ратманов немалые деньги… Сказал, непременно отдаст при случае. Но до сих пор так и не вернул!

– Так что у короля денег нет? – недоуменно переглянулись парни. – Быть такого не может!

– Очень даже может, – для пущей убедительности «господин майор» сплюнул прямо на плац и тут же растер плевок сапогом. – Иначе, думаете, с чего наш добрый король все время воюет? И с Данией, и с Бранденбургом, и с Польшей… и с русскими вот. Просто хочет поправить свои финансовые дела.

Слушая, пивовар Ингвар Брамс широко открыл рот:

– Да-а… вот оно как оказывается!

– К чести короля, надо сказать – не он всю шведскую казну растратил, – все так же уверенно продолжил Бутурлин. – Еще до него королева Кристина.

– Дак понятно, – опираясь на свою пику, портняжка Йозеф махнул рукой. – Баба – она баба и есть. Балы, банты, платья… Никакого понимания о государственных делах.

– Бабы – они такие. Им бы только тратить.

Между тем дело шло к обеду, и герр майор, лично расставив караулы на отведенном ему участке городской стены, выходившей на Западную Двину – Даугаву, тут же отправился в порт – заглянул на портовый склад, тот самый, куда уже поступила партия новеньких мушкетов. Их сгрузили с того же «Черного тюльпана», трехмачтовой пинасы из Любека.

Сказав часовому пароль, Бутурлин распахнул дверь вместительного амбара и тщательно пересчитал ружья, а парочку даже вытащил на свет, осмотрел… И испытал немалое удивление, увидев кремневые замки! Да и калибром новые мушкеты, если присмотреться, не особо-то вышли. Нет, побольше аркебузы, конечно, но и…

Ага… вот еще какая-то медная бирочка на прикладе… написано что-то… Нет, не по-немецки… По-русски, черт побери! Выбито четким таким полууставом – «Московский оружейный двор»!

Однако! Никита Петрович только головой покачал, прикидывая, каким таким затейливым путем родные русские пищали могли оказаться в Любеке, а затем вот здесь – в Риге!

Да каким угодно путем, мало ли. Кто-то из владельцев мануфактуры продал крупную партию немцам, или – бери выше! – приказные, посольского приказу думный дьяк или боярин какой… Всяко быть может… хотя по бирке-то можно отследить, провести сыск, дознание… Это если руки дойдут, да пищальница сия у кого-то из русских в трофеях окажется. Прочтут про «Московский оружейный двор»… да, верно, и забудут. Копать – кому надо-то? Оно на свою шею еще наскребешь, ведь ясно – не простые люди сотню стволов налево пустили, ой не простые. С такими связываться – себе дороже, ага.

Заглянув на обратном пути на «Черный тюльпан», Никита Петрович сговорился с ушлым шкипером насчет четырех бочонков рейнского. Сговаривались долго, хоть и любил лоцман торговаться, а ведь пришлось, слишком уж непомерную цену заломил торговец. Чего захотел – тридцать талеров за бочонок, называемый на Руси «полубеременной бочкой» (около шестидесяти литров). Так вот, «полубеременная» бочка рейнского стоила на тихвинской пристани двадцать ефимков – талеров, что Бутурлин, конечно же, прекрасно знал. В конце концов, на двадцати и сошлись, ударив по рукам и выпив по стаканчику все того же рейнвейна. Вино, кстати, оказалось добрым, на вкус вовсе не кислым, а вполне даже приятным…

– Обыскать! – мельком глянув на пленника, приказал рыжий стрелецкий сотник, одетый в красивый зеленый кафтан, обшитый затейливой желтою бахромой. На поясе его висела польская сабля в простых, без всяких украшений, ножнах. Такие сабли, с рукоятью в виде орлиной головы и позолоченным перекрестьем (назывались они «карабелы») обычно очень любили крылатые польские гусары и жители Литвы. Так что либо сотник был литвин, либо сабля – трофейная.

Казаки дружно принялись обыскивать задержанного, облапали, стянули рубаху…

– Господи-святы! Да это ж девка!

– Где девка? Кто? А-а-а!

Глаза сотника потемнели и налились кровью:

– Ишь ты, корвища, в мужском платье ходишь! Отчегось? Видать, хоронишься от кого-то? Соглядатай, ага! А ну-ка, робята, тащи ее во-он к тем дубкам… Там и погутарим спокойненько. Никто-о не помешает.

У берега, на излучине реки, виднелось множество стругов, видно, приткнувшихся на ужин и близившийся ночлег. На берегу горели костры, где-то уже пахло ушицею, кто-то купался, кто-то стирал, повсюду слышался молодецкий смех, какие-то шутки-прибаутки… а вот где-то вдалеке затянули вдруг протяжную казацкую песню.

Сотник, к которому и доставил пленницу разъезд, как видно, был облечен немаленькой властью. Ни с кем не советуясь, никому не доложив, самолично принял решение:

Интересно, с чего он взял, что пленница – ведьма? Только потому, что та в платье мужском?

Сдернув остатки одежки, девицу привязали к старой осине, кто-то из казаков раскрутил кнут… Марта тут же закричала:

– Не надо! Не бейте, эй… Сначала б лучше спросили…

– И впрямь спросим, – хозяйственно хлопнув девчонку по ягодицам, сотник кивнул и подмигнул казачине. – А ну, Игнат, покажи, на что ты способен. А то она, верно, думает, мы тут шутки решили пошутковать.

– Х-хэк! – крякнув, казак взмахнул кнутом… Словно яростный клинок кнутовище впилось в кору совсем рядом с белым плечиком пленницы. Впилось глубоко, едва вытащили…

– Ну? – довольно промолвил рыжий. – Смекаешь, что к чему?

– Я знаю, что хороший палач может одним ударом рассечь кожу до мяса. Может так же переломать кости или убить. Если захочет.

Волнуясь, Марта говорила с акцентом… и этот акцент тут же заметили.

– Ишь ты! А по-нашему-то едва-едва лепечет. Ты откудова, чудо?

– Говорю же – из Риги! – Девушка дернулась, пытаясь повернуть голову так, чтобы окинуть главного гневным пылающим взором. Не получилось, увы. И голову слишком уж не повернуть, и гневного взгляда не вышло… какой уж там гневный, скорей уж растерянный… хотя и без особого испуга, да. Мало ли приходилось Марте бывать в переделках? Да боже упаси.

– Вы должны немедля доставить меня к думному дьяку Орд-дын-Настчекину… – сложную фамилию Афанасия Лаврентьевича девчонка выговорила с большим трудом… что вызвало самый бешеный хохот!

– От нерусь чертова! Смотри-ко, дьяк ей понадобился. Не знает, как и зовут. Ой, Евграф Егорыч, дай-ка, я ей все ж таки врежу! Уж вдругорядь заречется врать-то.

Евграф Егорыч… значит, так зовут рыжего сотника…

Ну, наконец-то получилось! Извернулась, ожгла взглядом…

Между прочим – зря!

– А ты глазищами-то на меня не сверкай, чертовка ливонская! А то… живо…

– Я слово тайное к дьяку имею! И послание тайное…

– И впрямь послание! – один из казаков протянул Евграфу только что найденный свиток. – В башмаке прятала. У-у-у, змеища! Верно, какой-нибудь наговор.

– Посмотрим, – развернув свиток, сотник прищурил глаза. – Ну, и что это за тарабарская грамота?

– Не тарабарская, а литорея, – нагло ответствовала Марта. – Шифр такой, понимать надо.

– А вот ты мне сейчас его и объяснишь… чтоб я понял…

Положив руку на голое девичье плечико, стрелец наклонился к пленнице близко-близко, обдавая стойким запахом чеснока и убойного «переварного» перегара. Конечно, если бы пили «зелье», так не такое бы зверское похмелье было, но «перевар»… Ну, не стоялые же меды стрельцам пити? Только переваренные, для стоялых рылом не вышли. Да уж, не рассчитали вчера в прибрежной корчме, вот теперь и маялись.

– Ежели не передашь, войско свое предашь, – зыркнула девушка. – И самого государя.

Сотник ударил ее хлестко и быстро – ладонью по щеке.

– Государя языком своим мерзопакостным не погань! Игнате…

Подойдя ближе, казачина опустил кнут и начал что-то шептать прямо на ухо сотнику, и тот внимал вполне благосклонно, все более проясняясь взором. Почувствовав во всем этом какую-то непотребную каверзу, Марта прислушалась, насколько смогла… Ну да! Так и есть. Чего ж еще от мужиков ждать-то?

– А ведьмочка-то красна, а, Евграфе? Пошто ей зря пропадать? Ежели посейчас побью – все в крови измажемся… А так – чистенькая! Да что сказать, вдруг в письмеце впрямь что-то для нас? А мы ее кнутом. Нехорошо-то, недобро. А коли в толоки возьмем – от нее не убудет, чай, не дева уже.

– Не дева? – Евграф вскинул глаза.

– Не дева, не дева, – осклабился казачина. – Наши проверили уж… руками…

– Проверили? От охальники… Ну, что? Давай тогда на луг ее…

– Слыхали, робяты? Потащили!

Уж конечно же первым Марту взял Евграф Егорович. Тряхнул рыжей челкою, приспустил штаны и вошел без всяких предварительных ласк – сильно и грубо. Пленница закусила губу, но не вскрикнула, терпела… Слава Пресвятой Деве, стрелец закончил свое дело быстро, едва только начав. Видать, давно у него не было женщины… Как и у всех прочих… Опростались по первому разу быстро да довольненько уселись рядом в траву, глумливо поглядывая на распростертую средь ромашек и клевера нагую красавицу-деву. Это теперь их законная добыча, никуда не денется… сейчас вот чуть отдохнуть и…

– А ничо така! – хлопнув девчонку по животу, выразил общее мнение кто-то из молодых казаков.

Все радостно засмеялись, а здоровущий Игнат вытащил из-за пазухи плетеную фляжку…

– Что там у тебя, перевар?

– Не-е! Зелье. Немцы его шнапсом зовут, из яблок курят.

– Мне глотнуть дайте, – придя в себя, попросила Марта. – Ну, хоть чуть-чуть…

Сотник скосил глаза, на этот раз – без всякого гнева:

Сев среди трав, пленница сделала пару глотков и, протянув фляжку, оплела стрельца руками, зашептала, быстро и страстно:

– Слышишь, ты, Евграф… Меня одной ведь вам на всех мало. А вот тебе… и еще кому-то… на двоих – в самый раз. А на десяток… ну, что там? Ты бы отправил их куда… а я бы с вами… со всем бы удовольствием… я ведь в плотской любви искусна, не думай… многое покажу, чего ты и не видал…

Сотник прищурился, усмехнулся:

– Я много чего видал!

Однако парней все же прогнал:

– Ну, что встали? Что, караул кончился? А ну, в поле все живо! Я сказал – в поле… Ты останься, Игнат. Все же кнутом поработать надо…

Не пригодился кнут. Завистливо озираясь, отправились казаки в разъезд. А что? С сотником не поспоришь. Какой ни есть, а начальство. Да и, похоже, забавы-то кончились. Один Игнат только остался… ну, понятно, зачем.

Ох, напрасно так думали парни! Настоящие-то забавы еще только начинались. Только главная теперь была – дева. Она и командовала, ненавязчиво, мягко… иногда – одними только глазами… этак оком жемчужным поведет!

– Игнате, ты вот так ляг… А ты, Евграф – сзади… Ну, не бойся же, глупый! Я помогу… во-от… Двигайся, двигайся… да… А теперь вот эдак…

По-разному пробовали. И не один раз. Всяко!

– Ох, дева… Как же ты рот-то свой не боишься поганить? – уже под конец прошептал Евграф.

Марта едва спрятала презрительную усмешку. Томно облизав губы, шепнула:

– Тебе было плохо?

– Мне-то? Как раз хорошо… Только… ласки-то уж больно бусурманские…

– Так больше не хочешь?

– Так давай… ложись… Игнат! – растянувшись в траве, Марта повернула голову. – А ты что стоишь без дела? Давай-ка… подойди… Ох, мужики, мужики, черти сиволапые! Всему-то вас учить приходится! Даже – любовным делам.

Ужинали у господина фон Турна по-простому, без особых церемоний, до которых старый вояка был небольшой охотник, больше предпочитая развлечения простые и здоровые, типа азартной карточной игры либо самого забубенного пьянства. Любил и девок потискать в отрыве от жены, да и лихие вылазки жаловал, за что своего старого командира не за страх, а за совесть уважали все рейтары.

Узкий стол, уставленный пустыми бокалами и легкой рыбной закуской, явно дожидался вина… которое и доставили как раз с приходом новоявленного майора фон Эльсера. Припозднились морячки с «Черного тюльпана»… хотя нет – в самый раз, хозяева и гости как раз уже начинали рассаживаться. Действом сим, как водится, распоряжалась мадам Элоиза фон Турн, деятельная и вовсе не старая еще особа, склонная к легкой полноте. Узкий лоб и рыжие локоны, вкупе с длинным острый носом и светлыми близко посаженными глазами, делали мадам генеральшу чем-то похожей на лису. Назвать ее красавицей, наверное, было бы нельзя, хотя определенный шарм у этой достойной женщины, несомненно, имелся. Родив мужу пятерых детей, мадам вовсе не выглядела старой, наоборот – лисьи глазки ее так и шныряли по мужчинам.

– Вы, господин полковник – сюда… тут же и ваша супруга… А здесь – господин суб-лейтенант. От меня по левую руку. Как, Вальтер, усядетесь?

– Куда прикажете, моя госпожа, – лощеный хлыщ адъютант развел руками и, жеманно скривив губы, уселся на указанное место.

– Здесь господа капитаны… Ах, молодежь, молодежь, вот вам на двоих одно блюдо. Уж извините – по-походному, сами видите – тесновато.

И впрямь почти все дома в Риге были тесными, впрочем, господин генерал-лейтенант еще имел за городом вполне даже просторную мызу, и не одну, однако по понятным причинам пировать там нынче было бы весьма опрометчиво.

– А, вот и вино! – войдя, хозяин сразу же обратил внимание на бочонки и захлопал в ладоши. – Эй, слуги, слуги, да где вы там? Открывайте же поскорее, ну!

Забегали, засуетились слуги, коих у графа фон Турна имелось предостаточно. Из выбитых пробок потекло вино, только успевай подставлять бокалы!

– Пьем за нашего дорогого майора!

– За майора фон Эльсера! Виват!

Выпили. Поставив на стол опустевший бокал, виновник торжества поклонился всем присутствующим и даже умудрился, согнувшись через весь стол, поцеловать ручку хозяйке, чему она, несомненно, обрадовалась… а вот сидевший рядом с ней адъютант, суб-лейтенант Вальтер Шульце, бросил на Бутурлина совершенно волчий взгляд. Быстрый такой, исподтишка, с откровенной ненавистью.

Ой-ой-ой! А не крутил ли сей молодой хлыщ какие-нибудь шуры-муры с графиней? Ну и что ж, что родственник? Чай, не близкий – седьмая вода на киселе.

– А теперь – за нашу любезнейшую хозяйку, обворожительную графиню фон Турн! – очередной тост предложил полковник Кронман.

Затем выпили за его королевское величество, за будущую победу, за процветание Риги, за господина генерал-лейтенанта, снова – за его супругу, и опять – за новоиспеченного майора.

Выпив и откушав, сели играть. Граф принялся банковать, делал это вполне умело, раскидывая карты, как самый заправский шулер. Играли двое на двое – генеральская чета против полковничьей – со ставкой по два рискдалера. Масти были немецкие – с желудями и прочими овощами-фруктами, хозяевам везло – взяв хороший прикуп на мизерах, фон Турн сорвал весь банк и довольно потер руки.

Полковник Кронман лишь вздохнул да поддержал жену – чахлую на вид даму, блондинку лет тридцати

пяти, – уступая место следующей паре. Играли навылет, и выбывшую пару тотчас же заменили два капитана из числа приглашенных гостей.

Бутурлин в карты не играл – в мастях немецких путался и, самое главное – денег и без того оставалось мало, а испытывать судьбу, полагаясь лишь на волю случая, Никита Петрович не очень-то любил. Вот если б покойный сеньор Рибейруш, старый португальский пират, в свое время научил бы младого лоцмана, кроме танцев и фехтования, еще и шулерским приемам – тогда да, тогда можно было б и сыграть. А так – что уж… баловство одно. Разве взглянуть только – забавно.

Порхали карты. Смачно хлопались об стол.

– Желуди, желуди клади!

– Да уж вижу, что желуди!

– Эй, эй, господин суб-лейтенант! Извольте-ка не подсказывать, не было такого уговора.

Те, кто не играл и не смотрел, выходили в небольшой садик, курили, сидели на лавочке, рассказывая друг другу какие-то смешные истории, и даже подшучивали над хозяевами.

– Господа! А знаете, почему наш доблестный генерал всегда в парике?

– Потому что лысый!

– Нет! Потому что – рыжий! И очень этого стесняется. Правда, голову бреет. Особый цирюльник у него.

– Еще рыжее, чем дражайшая мадам Элоиза. Посмотрите на его щетину как-нибудь.

По новой, недавно пришедшей моде парики носили все достойные уважения люди, имеющие власть и деньги. Не носили только простолюдины, остальные же… Самыми модными и дорогими считались белокурые парики, большие, падающие на плечи и спину, завитые «мелким бесом». Имелся подобный и у Бутурлина, хотя лоцман все же предпочитал отрастить и завить собственную шевелюру, как тоже поступали многие, особенно офицеры. Свои волосы были куда удобнее парика, с головы не слетали, хоть и требовали ежедневного тщательного ухода, подобно холеным боярским бородам на Руси.

Господин генерал-лейтенант стесняется своей рыжины? Хм… Что-то не похоже, чтоб этот человек вообще хоть чего-то стеснялся!

– Ой, господа, смотрите-ка! Ну, наконец-то они проигрались.

К вящему удовольствию собравшейся в саду компании, в больших застекленных дверях, называемых еще «французским» окном, показалась чета хозяев. Граф явно выглядел смущенным, его супруга же нервно теребила веер и что-то выговаривала мужу. Как видно, в проигрыше был виноват именно генерал-лейтенант. Верно, поставил все на кон, рискнул… и вот вам – конфузия!

Следом за хозяевами в саду появились и слуги – с бокалами и бочонком.

– Вот – правильно, – одобрительно воскликнул Бутурлин. – Не все в духотище сидеть.

Надо сказать, погода садовым посиделкам очень даже способствовала. С утра еще накрапывал дождик, но вот сейчас, ближе к вечеру, налетевший ветер разогнал тучи, наконец-то явив миру голубое девственно-чистое небо и солнышко. Надо сказать, солнышко уже принялось припекать, и очень даже заметно. Никита Петрович с удовольствием снял бы парадный камзол, коли бы сие не посчитали неприличным.

Впрочем, погода быстро испортилась. Не прошло и получаса после проигрыша графской четы, как небо снова нахмурилось, все вокруг потемнело, и на посыпанные желтым песком дорожки упали первые капли, пока еще робкие, редкие…

Глянув на небо, графиня тут же пригласила всех обратно в залу, «на кофе». К тому же еще оставалось вино.

– Идите, идите, – помахав гостям, граф взял Никиту под руку. – А вас я попрошу чуть задержаться, господин майор. Надо кое-что обсудить по службе. Да мы быстро, господа!

– И вы тоже останьтесь, господин полковник.

Полковник Кронман, лихой рейтар и давний подельник графа, проводив жену, тут же вернулся.

– Мушкеты в полном порядке, – наконец, доложил фон Эльсер. – Я лично проверил все. Правда, по калибру это не совсем мушкеты…

– Ничего, – полковник спокойно подкрутил усы. – Покупатель у нас уже есть.

– И кто это? – живо поинтересовался граф. – Тот, о ком думаю?

– Да, Петер Лунд, купчишка из Ревеля. Помните, я вам как-то про него говорил?

«Петер Лунд, купчишка из Ревеля, – машинально запомнил Бутурлин. – Надо будет проверить, кто это. Может, и сгодится на что».

– Ну, дай Бог, все сладится, – тряхнув пышным завитым париком, генерал-лейтенант азартно потер руки и тут же напомнил о службе: – Русские вот-вот будут здесь, господа! Прошу быть готовым к осаде.

– Осада, – саркастически хмыкнул Кронман. – Слава Пресвятой Деве, как приходили в Ригу суда, так и приходят. И датский флот, потеряв пару десятков кораблей, вряд ли у нас объявится.

– У русского царя шесть сотен судов, – граф меланхолично покривил губы.

Полковник негромко расхохотался:

– Да какие это суда, господа мои? Недомерки, способные ходить только по рекам. А ежели они вдруг осмелятся выйти в море… Да хоть в тот же Рижский залив! То… после первой же хорошей волны тут же отправятся на дно! Туда и дорога.

– Да, – задумчиво покивал фон Эльсер. – Просчитались они с датчанами, что уж.

– То-то и оно, риттер! То-то и оно.

Обговорив тайные дела, все трое направились к дому, тем более что и дождик уже накрапывал, пусть не сильно, но неприятно.

– Ах, черт, шляпу забыл! – Никита Петрович опомнился лишь на пороге. – Даже не знаю, где…

– Черная, модная, с красным страусиным пером?

– Вроде бы за беседкой, на скамейке, лежала.

– За беседкой… ага… Спасибо, господин полковник.

Шляпу Бутурлин отыскал быстро – и впрямь лежала себе на скамеечке, под ивой. Хорошая шляпа, три талера стоит, такую жалко было бы потерять. Хорошо что не… Чу! Это кто еще?

Услыхав чьи-то приглушенные голоса, лоцман – по старой шпионской привычке – быстро нырнул за иву и прислушался. Говорили двое, и – тихо, явно не хотели, чтоб их услышали. Таились! Ну да, вон, в беседку зашли… Графиня и с ней – щеголь адъютант Вальтер Шульце… бедный родственничек. Ишь ты, уединились, ага…

Между тем в беседке послышались страстные звуки поцелуев.

Ага-а! Вот оно что! Вон оно как получается. А не раскрыть ли господину генерал-лейтенанту глаза на все эти шашни? Да, пожалуй, нет. Рановато еще. Поглядим. Может, еще и сгодятся на что… хм, полюбовнички!

Войско русского царя Алексея Михайловича, а, точнее, передовые отряды его количеством в двенадцать тысяч человек под командованием князя Якова Куденетовича Черкасского, подошло к Риге девятнадцатого августа одна тысяча шестьсот пятьдесят шестого года и встало лагерем в половине шведской мили от города, сиречь – в пяти верстах. Через пару дней подтянулись и все остальные полки, исключая оставленные во взятых крепостях гарнизоны, с этого момента, можно сказать, и началась истинная осада Риги.

Сам воевода Черкасский был сыном кабардинского князя и до принятии православия звался Урускан-мурза. Нрава Яков Куденетович оказался храброго, характер имел хоть вспыльчивый, но вполне добродушный, что, в сочетании с умом и приятственной благообразной внешностью, снискало ему немалую популярность при царском дворе и способствовало продвижению на службе государям российским. Начал служить князь еще Михаилу Федоровичу, отцу нынешнего царя, и уже в то время сидел в золотой палате среди стольников на первом месте. Ныне же, в мае месяце сего года было приказано Якову Куденетовичу явиться с войском под Смоленск, а уж оттуда – в Ригу, что князь и проделал со всем своим прилежанием и тщательностью.

При приближении русских войск шведский главнокомандующий, граф Магнус Делагарди, приказал немедленно сжечь все пригороды-форштадты, что было поручено в том числе ополченцам – и тут уж Никита Петрович Бутурлин проявил всю свою хитрость.

– Разбирайте, ребята, дома, – напутствовал он своих. – А сады-огороды не трогайте. Уйдут русские, на следующий год голодать будем?

– Это правильно господин майор сказал, – отправляясь в форштадты, одобрительно кивал молодой ополченец, худой и сутулый портняжка Йозеф Ланс. – У богатых-то шведского хлебца купить деньжат хватит. А у нас? Нельзя сады-огороды жечь. Никак не можно.

– А ну, как там московиты спрячутся? – уложив на плечо мушкет, деловито возразил напарник пикинера-портняжки, Ингвар Брамс, сын рижского пивовара и сам пивовар – уж в этом-то семействе деньги водились немалые.

– Спрячутся – и что? – уперев в землю тупой конец пики, Йозеф еще больше ссутулился. – Скоро осень, листья опадут – вот и будет всех видно.

– Да ты что же! – ахнул пивовар. – Думаешь, до осени осада продлится?

– Может, и так, – пикинер покивал и, чуть погодя, со всей важностью добавил: – Я сам слыхал, как об том господин рейтарский полковник говорил нашему господину майору. – До осени точно. А то и до зимы. Дальше московиты не сдюжат – уйдут, как припасы кончатся. Всенепременно уйдут.

– Ох, Йозеф, Йозеф… А вдруг и у нас припасов не хватит?

– У нас-то не хватит? Да нам подвезут со всей Швеции! Сам король так сказал. И еще велел денег не ждать, но город не сдавать, держаться.

– Ну, коли припасы будут… Выдержим!

Так и не пожгли сады. По крайней мере, там, где действовали ополченцы. Риттер фон Эльсер так прямо и доложил командующему:

– Да, не сожгли. Но ведь насчет садов прямого приказа не было, господин генерал! И это ведь – чужое имущество. Уйдут московиты, кому хозяева претензии будут предъявлять, с кем судиться? С ополченцами. А они – люди весьма не богатые, осмелюсь доложить. Коли был бы приказ, так судились бы потом с тем, кто такой приказ отдал.

– Ладно, – махнул рукой граф. – Не сожгли – и черт с ними. Поздно уже.

Эти-то вот сады очень даже облегчили русскому войску все земляные работы. Под завесой деревьев стрельцы быстренько возвели дюжину «земляных городков» для укрытия от вражеского обстрела.

После возведения укрытия русские подтащили снятые со стругов пушки и сами подвергли осажденных рижан самому интенсивному артобстрелу. Помимо чугунных ядер и гранат город обстреливался зажигательными снарядами, так называемыми «калеными ядрами», также применяли новейшие камнемёты – пушки с тонкостенными стволами, способные метать каменные ядра. Производя сопоставимые с гранатами разрушения, эти мортиры не требовали дорогостоящих и сложных для заряжания снарядов («гранат больших» да «мортирных бомб»).

Каждодневная артиллерийская канонада производила самое гнетущее воздействие на местных жителей. Многие, потеряв дома и близких, открыто и нагло требовали от генерал-губернатора сдать город русским, и таких паникеров с каждым днем становилось все больше, что не могло не радовать Никиту Петровича. Угнетало его лишь одно – невозможность постоянной передачи шифровок. Нужно было как-то наладить связь, более-менее периодическую. Ну, раз уж царское войско стоит нынче под самой Ригой, так почему бы…

– Почему бы нам не произвести вылазку? – будоражил воинский народ славный риттер Эрих фон Эльсер. – Выскочим на рысях, пушкарские наряды перебьем, попортим орудия…

– Верно! – тут же поддержал полковник Кронман. – Хорошее, славное дело!

Старый рубака фон Турн тоже был бы не прочь совершить вылазку… Однако Делагарди высказался резко против, обозвав всю эту затею «пустой и опасной авантюрой».

Интересно, кто ему донес? Говорят, видели в комендантском доме некоего щеголеватого адъютанта… На дуэль бы этого прощелыгу Шульце, на дуэль! Ну, да не пойман – не вор.

«Да почасу де сходятца в ратуше служилых людей начальные люди и мещане, и говорят мещане, чтоб государю добить челом и город здать. Но служилые же люди здатца не хотят, – вечером Бутурлин добросовестно шифровал послание. – Буде ожидают к себе на выручку короля и большое количество войска совсем уже скоро».

Увы, блокировать город с моря русским так и не удалось. Также не оправдались надежды на помощь датского флота, а попытки захвата шведских фортов, прикрывающих устье Двины, и использования сил собственного флота успеха не имели. Подкрепления и продовольствие продолжали доставляться в осажденный город вовремя и весьма часто. Шведские торговые суда так и сновали! В порту не хватало грузчиков.

И об этом тоже надо было сообщить воеводам! Хотя те должны были бы и сами догадаться уже…

Двадцать четвертого августа под Ригу прибыл сам царь Алексей Михайлович со всем остальным войском. Авангард – двадцать две тысячи человек, общая же численность московской рати, включая обоз, составляла более восьмидесяти тысяч. Из них – восемь тысяч стрельцов, шесть тысяч рейтар со штандартами и европейским вооружением, восемнадцать тысяч земского пехотного войска и драгун, обученных немецкими офицерами, десять тысяч казаков, двадцать тысяч мелких землевладельцев – «детей боярских» – с боевыми холопами, навроде того, что были – и оставались еще! – у Бутурлина. Кроме того, имелось еще восемь тысяч дворян и казаков белорусских и литовских, да двенадцать тысяч калмыков (шведы называют их «людоедами»), шесть тысяч лучников из числа посадских или «городовых» людей, да тридцать тысяч господских слуг и струговщиков с обозными.

Таким образом, всего русское войско составляло около ста восемнадцати тысяч человек и расположилось в восьми верстах выше Риги вдоль по берегу Двины. При царе постоянно находился его любимец шотландец Александр Лесли, восьмидесятидвухлетний генерал, ставший в дальнейшем губернатором Смоленским.

Вылазку, или, как ее гордо именовал фон Турн – рекогносцировку – готовили быстро, но тщательно. Господин генерал-лейтенант и его штаб-офицеры, в том числе и полковник Кронман, хотели бы лично осмотреть широкое поле для выгона скота – Вейду, именно там нынче расположились передовые отряды русских под командованием князя Якова Черкасского. Где именно окопались, сколько артиллерии, где расположены шанцы и прочие укрепления – на все эти вопросы и должна была ответить рекогносцировка, во время которой граф и полковник намеревались решить и личные финансовые дела. Для того и потащили с собой Бутурлина – славного риттера Эриха фон Эльсера.

Никита Петрович выехал за ворота на полчаса позже остальных. Получившие строгий приказ часовые лишь отдавали честь да молча дивились на пяток вместительных телег, тщательно укрытых рогожками. Для чего они во время стремительной вылазки? Наверное, для трофеев, никак не иначе.

В телегах везли мушкеты. Вернее сказать – пищали, те самые, производства московского оружейного двора, и ныне предназначенные для продажи… Бог знает, кому – о том знали лишь генерал-лейтенант и полковник. Бутурлина они в свои тайные дела полностью не посвящали, поручив риттеру вполне конкретную задачу – вывезти оружие за город и в рябиновой рощице на самом краю выгона – Вейде – передать телеги полковнику… Ну, или самому графу. А те уж дальше – сами.

Утро выдалось хмурым, туманным, что, наверное, несколько мешало рекогносцировке, однако очень даже способствовало другому – тайному! – делу.

– Быстрее, быстрее, парни, – поглаживая коня, подгонял своих риттер фон Эльсер.

В охрану обоза – «для обеспечения вылазки» – он взял новичков, уже достаточно обученных для возможного боя, но еще не таких ушлых, чтоб задавать лишние вопросы. Впрочем, все «хитрые» моменты Бутурлин постарался объяснить им если и не заранее, так на ходу.

– Спросите, зачем эти дурацкие возы?

Розовощекий пивовар Ингвар Брамс тут же покивал головой:

– Да, господин майор. Спросим!

– У нас с вами очень важный маневр, – приосанился в седле Никита Петрович. – Отвлекающий.

– Какой-какой? – рядовой Брамс непонимающе заморгал глазами.

– Да как рыбу на живца, – тут же пояснил его сотоварищ, вечно сутулый пикинер Йозеф, портняжка. – Сейчас мы вот едем… А потом – оп! – и вражины на нас нападут. Так ведь, господин майор?

– Так да не так, – Бутурлин негромко рассмеялся и осмотрелся вокруг, насколько это было возможным. Плотный утренний туман растекался в низинах длинными белесыми языками, похожими на овсяный кисель. Языки колыхались и уже начинали таять – порывы ветра разгоняли облака, и в синих прорехах проглядывало солнышко.

– Худое нынче лето, – подгоняя запряженных в телегу лошадей, вздохнул пикинер. – Холодное, да и дожди почти каждый день. Как бы с урожаем остаться.

– Ага! – сидевший рядом с приятелем Брамс саркастически хмыкнул. – Ты о русских не забывай. Нынче весь урожай им и достанется.

– Господин майор! Думаете, долго продлится осада?

– Не знаю, – отмахнулся Никита Петрович. – Может, и недолго. Но уж, во всяком случае, до зимы русские точно никуда не уйдут. А вот зимой… там всяко может.

– Вот! – выпустив вожжи, пивовар радостно хлопнул в ладоши. – Я ж тебе говорил, Йозеф! Нам бы только до зимы продержаться. Как вы полагаете, господин майор? Продержимся?

– Как шведы… – меланхолично качнул головой «риттер фон Эльсер». – Будут приходить корабли – продержимся. Не будут – нет.

Подхватив вожжи, Брамс озабоченно закивал:

– Да уж, от припасов много зависит. А русские добрые вояки?

– Добрые, – майор спрятал улыбку. – И пушек у них полно. Самых разных… Вон-вон дорога-то… Сюда, к балке сворачивайте!

Направив обоз в рощицу, Никита Петрович первым проскакал по узкой лесной дорожке… и вдруг резко осадил лошадь, увидев прямо перед собой отряд стрельцов в длинных зеленых кафтанах и сверкающих немецких касках!

Резко взвив коня на дыбы, Бутурлин сей же миг вернулся к своим и, выхватив шпагу, скомандовал:

– Телеги поперек, живо! Пикинеры – вперед. Мушкеты – к бою!

Надо сказать, ополченцы действовали отменно – толково, быстро и без суеты. Никита Петрович даже покривил губы – научил на свою голову!

Перегородив возами дорогу, парни деловито выпрягли и стреножили лошадей, и тут же заняли позиции – пикинеры выставили вперед длинные пики, мушкетеры залегли за телегами, направив заряженные мушкеты на врагов… вернее, туда, где враги должны были вот-вот появиться.

В ожидании боя тлели заправленные в курки фитили. Тревожно ржали кони. Стрельцов, как прикинул Бутурлин, было не так уж и много – всего-то пара дюжин, даже меньше, чем ополченцев. Однако нехорошая ситуация складывалась… стрелять в своих… Что ж, как видно, придется! Пусть и не самому, пусть – чужими руками…

– Приготовились! Первый залп – предупредительный. Только по моей команде. Как поняли?

– Ясно, господин майор!

Медленно, очень медленно ползло время, ожидание как-то уж сильно подзатянулось… Может быть, стрельцы решили совершить обходной маневр? А что? Кроме пищалей у них еще и бердыши, и сабли! Сейчас выскочат из кустов, навалятся… Не-ет… что-то не спешили…

Позади, с выгона, вдруг послышался стук копыт… Неужели враги обошли с тыла?

– Вторые номера – назад… Целься!

Этот маневр парни тоже проделали четко – любо-дорого посмотреть. Эх, если б это были свои…

Так своими и были… Только считались – враги. Как раз сейчас окружали. Стрельцы – за поворотом, эти… казаки? рейтары? – сейчас вот-вот выскочат… да с намета… Хотя не выйдет у них с намета. Никита Петрович ведь тоже не пальцем деланный.

Выскочили! Появились! Черненые латы, сверкающие – с перьями – шлемы… Шведские рейтары! И впереди – сам генерал-лейтенант фон Турн, а следом за ним – и полковник Кронман. Ну да, куда уж им друг без друга-то?

– Отставить! – бросил своим Бутурлин.

И тут же вырвался с докладом:

– Господин генерал-лейтенант! Там, за рябинами – стрельцы.

– Я знаю, – придержав лошадь, командующий кавалерией усмехнулся, на узком лице его вдруг промелькнула торжествующая улыбка. – Мы сами разберемся… Ждите! Да, возы-то поставьте нормально, ага.

Ну, раз сам генерал-лейтенант сказал…

– Слыхали приказ, парни? Выполнять!

Не так уж и много бойцов оказалось с графом… впрочем, для быстрой рекогносцировки – в самый раз. Пронеслись, проскакали, обдавая вылетевшей из-под копыт грязью и запахом лошадиного пота. И исчезли в зарослях…

Ополченцы и их боевой командир напряженно прислушались. Ничего не было слышно! Ни выстрелов, ни звона клинков, ни отчаянных хрипов – ничего…

Лишь стук копыт… Из-за поворота выскочил всадник на вороном коне, в черненых латах и шлеме… полковник Кронман. Осадив коня, подкрутил усы:

– Вы и ваши люди свободны, майор! Возвращайтесь в город.

– А возы оставьте здесь… Ну, что, молодцы? – приосанившись в седле, полковник с неожиданным весельем подмигнул ополченцам. – Благодарю за службу!

– Рады стараться, ваше… ссс… тво! – не очень-то дружно гаркнули в ответ парни. Уж как получилось.

– В колонну по два… Стройся! – живо скомандовал Никита Петрович. – Оружие на пле… чо! Нале… во! Шагом… арш! Раз-два, раз-два, левой…

Так они и дошли до самых ворот, разве что песни не пели. Никто ополченцев не атаковал, никто не обстреливал. Спокойно все было – и солнышко пригревало, и вообще…

– Отря-ад… Стой! Раз-два… Напра… во!

Со всей важностью проехавшись мимо строя, теперь уже риттер поблагодарил своих ратников:

– Благодарю за службу, господа!

– Рады стараться, господин майор!

– На сегодня объявляю вам выходной. Ну а завтра – жду на плацу. Желаю доброго отдыха! Да… в город возвращайтесь без меня… У меня еще дела с генералом! Капрал Енеке, командуйте.

– Есть, господин майор!

Весело переглядываясь, ополченцы тут же направились к городским воротам, при их появлении распахнувшимся настежь. Видать, стражи узнали своих.

У Бутурлина же еще были дела. Ну, а как же? Сведения-то как-то передать надо! Вот только как? Как бы так ловко встретиться со своими, да еще так, чтоб те не приняли Никиту Петровича за врага и тут же не убили? Вот как? Этот вопрос лоцман обдумывал уже давненько и пришел к выводу, что лучше вообще ни с кем не встречаться. Просто оставить послание, да так, чтоб его обязательно нашли, и обязательно передали тому, кому следует. А как так устроить? О, лоцман придумал, как. Пистолет ведь неплохой трофей, правда? А в ствол можно засунуть записку – зря шифровал, что ли? Только чтоб обязательно к своим, русским, попала… Обязательно, да. А для того, чтоб попала, надо немножко храбрости проявить. Храбрости вовсе не безрассудной, а такой вот, как говорили шведы – оправданный риск.

Ну, что же… Как говорится, или пан, или – пропал! Хмыкнув, Бутурлин поправил на голове каску – черненый, с серебряной чеканкой, морион – и погнал коня прямо к лугам, к выгону – к Вейде. Туда, где, по словам шведов, еще вчера объявились передовые отряды русских. А кто там у Алексея Михайловича авангардом командовал? Старый воевода, князь Яков Черкасский, о том Никита Петрович наверняка знал. Ему и подписал послание. Пущай только попробуют не доставить! Теперь бы его только передать…

Трава на лугу росла высокая, ровная, любая корова не отказалась бы от такой травы! Золотой сетью желтели вокруг лютики, летел из-под копыт пахучий розовый клевер, заросли пастушьей сумки щекотали брюхо коня, а очистившееся от облаков и туч небо над головой было таким синим, что было больно глазам! А еще очень хотелось спешиться, упасть в траву и, закрыв глаза, подставить лицо теплому летнему солнышку.

Выстрелов Никита Петрович не услышал, просто увидел вдруг поднявшиеся в ольховнике дымки. Ясное дело – пороховые. Потом уж и выстрелы громыхнули, просвистели над головой пули – дошел, долетел звук.

Ну, это не страшно пока – по движущейся-то цели поди-ка попади! Тем более ольховник-то не так уж и близко – шагов триста, уж никак не менее. Хорошо – заметили, теперь должны бы выслать разъезд. Уж никак не удержаться – вышлют. Интересно, кого – рейтаров или казаков?

А ни тех, ни других! Судя по островерхим шеломам и чешуей переливающимся на солнце доспехам – байданам да бахтерцам – вылетевшего из ольховника отряда, то были служилые люди, дворяне да «дети боярские». Такие же полунищие бедолаги, как и сам Никита Петрович! У таких – да, на трофеи надежда нешуточная. Как бы промеж собою не передрались – пистолет-то не дешевый, златом-серебром изукрашенный. Второй такой же – тоже в седельной кобуре, как раз – в пару. Однако же два – жирно будет. Один-то нашли бы… Куда ж его бросить-то? Везде трава…

Поворотив коня, Бутурлин галопом понесся к городским воротам, тут уж стало не до хитростей, угодить в плен что-то не очень-то хотелось – рано еще! Еще задача не выполнена, да и осада толком не началась. Так что рановато возвращаться, рановато, есть еще и в Риге дела.

Позади вновь послышались выстрелы… Обернувшись, Бутурлин увидел, как отряд служилых разделился на три группы. Первая гнала беглеца по центру, две других – по три-четыре ратника – обхватывали с боков, в клещи.

Этак можно и не успеть к воротам! Больно уж шустрые парни попались.

Никита Петрович пригнулся в седле, принялся нахлестывать коня плетью, не забывая выбирать удобное для пистоля место… Ага, вот здесь – прямо на дороге! Уж точно заметят – да…

Между тем со стен и крепостных башен тоже открыли стрельбу, не побрезговав и пушками, так что «господин майор» влетел в город под такую бешеную канонаду, что, наверное, многие жители года уже подумали о вдруг начавшемся штурме.

Первым делом Бутурлин спешился и поднялся на башню:

– Начальник караула кто?

– Суб-лейтенант Йоханссон, господин майор! – вытянулся бледнолицый парнишка в кожаном грязно-желтом колете и каске.

Славного риттера фон Эльсера в городе уже хорошо знали почти все офицеры… и Никита Петрович этим пользовался.

– Что там было, лейтенант?

– Русские, сударь. Очевидно, гнались за вами, господин майор.

– Понимаю, что русские, что гнались… – Бутурлин нетерпеливо взмахнул рукою. – Они там на дороге задерживались?

– Да, господин майор. Один даже спешился и что-то поднял… У меня зрительная труба, господин майор, и я…

Ну, слава те, Господи…

– Спасибо, лейтенант. Что, господин фон Турн и его люди еще не возвращались?

– Никак нет, не возвращались. Мы тут все их ждем. Думаем, не случилось ли что? А вы их не видели, господин майор?

– Часа четыре назад… да, так где-то. Они собирались пройтись по вражеским тылам.

– Пройтись по тылам?! О, это так в духе господина фон Турна!

Вылазка, или, как говорил комендант Риги и генерал-губернатор Лифляндии господин Делагарди, «пошлая авантюра», вышла ее устроителям боком. С утра на плацу возле Рижского замка под барабанную дробь зачитали приказ:

– Вчера, после прихода русских передовых отрядов, из городских ворот на рекогносцировку вышли несколько офицеров, чтобы определиться с планом обороны. Двое из них, граф Турн и подполковник Кронман, имея при себе лишь несколько человек рейтаров, по неосторожности подошли слишком близко к неприятелю и были убиты… Они погибли за славное дело, господа! Это были славные воины… а воинское счастье изменчиво. Так почтим же их честь салютом!

Прогремел троекратный залп, распугав сидевших на крыше замка ворон и чаек. Уходя, Никита Петрович покусал губу. И Турна, и Кронмана ему было искренне жаль… Хотя – это же враги, и враги далеко не простого ранга! Все так… но все же – жаль. Да, враги, авантюристы… и все же – славные парни, пусть и не друзья, но добрые приятели, несомненно. Жаль, что так. Жаль…

Стрелецкий сотник Евграф все же оказался не таким уж и дурнем, шифровку передал по начальству, за что и был вознагражден уже буквально на следующий день – утром. Марту же вызвал к себе какой-то высокий чин, бывший при войске. Так и приказал – «срочно доставить»!

– Вот как? – натянув сорочку, усмехнулась девчонка. Ночь она провела на струге, в кормовом закутке, где ее запер «от греха» все тот же Евграф – чтоб не сбежала. Вот, выходит, правильно, что запер – пригодилась пленница… и не только для того, чтоб употребить со всей жадностью – что еще на войне с красивыми девками делать? Да и с некрасивыми тоже.

– Тебе б лучше женское платье надеть, – сотник оценивающе оглядел пленницу и с видимым сожалением покачал головой. – Да вот только нет у нас женского.

– Что ж тогда предлагаешь? – ожгла взглядом Марта.

Стрелецкий начальник пожал плечами:

– Да так… Ну, собралась?

– А что мне собираться-то? – девушка говорила по-русски вполне понятно и даже, пожалуй, слишком уж правильно, что с головой выдавало в ней иностранку. – Как у вас… «толко подпоясаться»! Далеко идти?

– К царскому стругу!

– Неужто сам царь видеть меня желает? – искренне удивилась пленница… впрочем, теперь, наверное, уже и не пленница… хотя кто знает?

– Ага! Желает. Поди, все глаза проглядел.

– Да кто же тогда? Какой-нибудь генерал? Воевода?

– Не генерал он и не воевода, – спускаясь по сходням, тихо промолвил Евграф. – Говорят, и не боярин даже. Думный дьяк. Но – человек ума превеликого, сам государь его уважает и жалует.

– Пре-ве-ли-ко-го… – по слогам повторила дева, старательно запоминая новое слово.

Они шли по берегу Двины-Даугавы вдвоем – стрелецкий сотник Евграф и девчонка, в мужской одежке похожая на смазливого отрока. Еще двое стрельцов с бердышами – конвой – чуть поотстали, наблюдая, как двое парней из пехоты вытаскивают сетью какую-то крупную рыбу. Настолько крупную, что умаялись тащить! Вокруг уже собирались зеваки – давали «мудрые» советы, глазели, переговаривались.

– Поди, сом, – бросил один конвоир другому.

Тот с сомнением покачал головою:

– Не, не сом. Думаю – стерлядь или осетр.

– Да водятся ли здесь осетры-то? Что-то я покуда ни одного не видал.

– Так войско же! Стругов сколько… Поди, целый флот! Не-е, осетр – рыбина не дурная, зря на рожон не попрет.

– Осетр-то – не дурная, – прислушалась к разговору Марта. – А вот вы, парни – дураки. Хотела б сбежать – легко бы сейчас вот ушла от такой охраны.

Звуки по воде распространялись далеко, все было хорошо слышно…

– Евграф, – девушка замедлила шаг, кивая на конвойных. – Ты б позвал разинь этих. Правильно я сказала – ра-зи-ня?

– Правильно, – матерно в

ыругавшись, сотник позвал стражей и, погрозив им кулаком, вновь повернулся к пленнице. – Очень даже правильно. Ты – умная. Не обижаешься, что мы вчера…

– А и обижаюсь, так что с того? – Марта покусала губу. – Я – женщина, вы – мужчины. Кругом – война.

– Вот-вот, – воодушевился стрелец. – Верно ты говоришь – война. Послушай-ка… я даже, как звать тебя, не знаю…

Девушка неожиданно улыбнулась:

– Нечего тебе и знать. Как у вас говорят: многие знания – многие печали. Так ведь, да?

– Как скажешь, – сотник вздохнул несколько смущенно и, чуть помолчав, негромко попросил: – Ты это… не говори дьяку про то, что… что мы…

– Не скажу… коли не спросит.

– Да он тебя про другое спрашивать будет! Вон… пришли уже…

– О, пресвятая дева! – глянув на корабли, потрясенно вымолвила Марта.

Суда запрудили всю реку, от одной излучины да другой, так, что вдоль берега даже не было видно воды, везде стояли новенькие, пахнувшие сосновой смолою струги. Выстроенные просто и грубо, без всяких излишеств, для одной лишь воинской надобности, корабли вдруг ощетинились веслами, видать, получили приказ отплывать. Ну да – слышно было, как запели трубы.

Взметнулись на мачтах золотисто-красные стяги с изображением святых, а на самом большом и красивом струге с узорчатой, как на каком-нибудь галионе или флейте, кормой, подняли государственный флаг – синий крест на бело-красном фоне.

На царском струге не торопились, даже еще не подняли сходни, как, собственно, и на стоящих рядом судах, на один из которых и поднялась Марта, сопровождаемая двумя конвоирами и стрелецким сотником.

– Удачи, – прощаясь, от чистого сердца пожелал Евграф. – Добрая ты девка… И красивая, да. Знал бы, как звать – за тебя помолился б…

– Ничего. Я и сама за себя помолюсь, – девушка улыбнулась. – Однако за добрые слова – спасибо. Прощай, Евграф.

– Прощай… Бог даст, еще и свидимся.

Доставив пленницу по назначению, молодой стрелецкий начальник вернулся на свой струг и, запершись в кормовой каюте, улегся на жесткое ложе и долго смотрел в потолок. Все никак не мог выгнать из головы заморскую деву! Вот ведь привязалась… как наваждение. Вроде бы, подумаешь, взяли девку в толоки, пустили на круг – не впервой такое в военном походе… Да судя по всему, дева-то – шалавища еще та! Однако вот не шла из башки… не уходила…

– Ага, доставили! – жестом отпустив конвойных, вышедший из кормовой каюты человек лет пятидесяти доброжелательно улыбнулся пленнице. – Здравствуйте! Welche Sprache bevorzugen Sie zu sprechen? На каком языке вы предпочитаете говорить?

– Ну-у… пусть будет немецкий.

Марта спокойно кивнула, внимательно разглядывая собеседника. Среднего роста, с широким добродушным лицом и редковатою бородой, изрядно тронутой сединой, тот производил впечатление скромного и вполне обаятельного человека – особенно когда улыбался. Тем более по-немецки он говорил очень даже чисто, как коренной житель Риги, Ревеля или Нарвы. Длинный – как принято у московитов – кафтан доброго немецкого сукна был оторочен собольим мехом и, вероятно, стоил немалых денег, при этом выглядел вовсе не вызывающе, видно было сразу – его владелец вовсе не собирался пускать пыль в глаза кому бы то ни было.

– Меня зовут Ордин-Нащокин, Афанасий Лаврентьевич, я – думный дьяк. Никита Петрович вам, верно, обо мне рассказывал, – чуть поклонясь, сановник представился и показал рукой на корму. – Идемте. Там есть и столик и кресла. Там и поговорим. Вас как зовут? Впрочем, не хотите – не отвечайте.

– Почему же? – девушка повела плечом. – Меня зовут Марта… Вас не смущает мое мужское платье? Просто другого не было.

– Ну, что вы, милая фройляйн, – галантно развел руками дьяк. – Любое платье хорошо, что уместно для дела. А ваше дело – важное. Думаю, вам досталось… Господи, да вы, верно, голодны? Сейчас я велю что-нибудь принести… Эй, Сенька! Да где ты есть? А ну, спроворь-ко нам…

Сенька – проворный молодой слуга с растрепанной золотисто-соломенной шевелюрой – живенько натаскал на корму самых разных яств, в том числе и вчерашнюю ушицу из белорыбицы, уже застывшую студнем и невероятно вкусную, так, что девушка никак не могла оторваться…

Глядя на нее, Ордин-Нащокин добродушно щурился и кивал:

– Кушай, кушай, красавица. А то отощала – одни глаза. Сбитню вот выпей… Вкусен! А вот еще рыбник…

Девчонка не стеснялась – проявив завидный аппетит, ела так, что только хруст стоял! Так и понятно – изголодалась… Если ее вчера и кормили… так только чем-то непотребным, тьфу…

– Уфф! – похлопав себя по животу, Марта откинулась в кресле и тут же смутилась. – Ой…

– Ничего, ничего, – умные, глубоко посаженные глаза дьяка смотрели на девушку спокойно и цепко. – За сведения доставленные благодарность тебе от самого государя, – отогнав от стола невесть откуда взявшуюся осу, негромко промолвил Афанасий Лаврентьевич. – Погоди-ка… Сенька! Неси.

Тот же лохматый слуга, отодвинув посуду, поставил прямо на стол небольшой сундучок, обитый железными полосками, с хитрым навесным замком… столь же хитрый ключ к нему нашелся у дьяка на шее.

– Вот, – отперев замок, Ордин-Нащокин откинул крышку. – Все – твое. Что щуришься? Добрые ефимки, не «воровские».

Да что там! Марта и сама видела, что добрые… чуть не ослепла от серебра, отраженное солнышко прямо в глаза ударило!

«Воровскими» деньгами в России назвали фальшивые… А ефимки – йоахимсталеры! Талеры, талеры! Вот они! Раз, два…

Полсотни… Не больно-то и много. Хотя – спасибо и на том. Не лишние будут, не лишние. Пятьдесят талеров… Полковничье жалованье за месяц! Можно выезд купить! А что? Повозку и к ней пару-тройку лошадей. И платье! Хорошее, самое-самое модное… Да, платье! И обязательно шляпку… Да-а… тогда уж на лошадей точно не хватит. Да и на платье-то…

– Передайте вашему славному королю… Ой – царю! – мою самую искреннюю благодарность!

Афанасий Лаврентьевич покивал на полном серьезе и так же серьезно спросил:

– Как там Никита Петрович? Что знаешь – расскажи.

– Да хорошо все с Никитой Петровичем, – прикидывая, куда спрятать талеры, задумчиво отозвалась дева. – Капитаном служит, обучает ополченцев. Ко многим вельможам вхож.

– Да я по записке понял, что вхож, – Ордин-Нащокин ухмыльнулся и довольно потер руки. – Это славно! Ах, как славно-то, да! Ты-то сама что дальше делать думаешь? В Ригу – не советую. Не пройдешь. Да и жарковато там будет.

– Понимаю, – покивала Марта. – Эх… куда б их…

– Мешок я тебе дам, небольшую такую котомочку.

– Вот спасибо! – девчонка обрадованно сверкнула глазищами.

Дьяк вновь улыбнулся, поистине нравилась ему эта неунывающая дщерь… по виду и манерам, конечно, гулящая, ну да что других-то судить? Тем более такое важное дело сделала. Не каждый решился бы…

– Ты сама-то откуда?

– Из На… Из Ревеля.

– В Ревель пока тоже не советую.

– А вот Царевич-Дмитров – в самый раз.

– Что-что? – не поняла Марта.

– Царевич-Дмитров… Ну, бывший Кокенгаузен.

– Сними там апартаменты и спокойно живи, конца войны дожидайся. Денег у тебя хватит.

– Ну-у… это смотря как жить!

Дьяк спрятал улыбку. Нет, положительно, веселая девка! Жизнью битая, да, это видно… однако и способность радоваться не растеряла еще. Молодая, ага.

– Значит, говорите, Кокенгаузен?

– Да-да, так… Я там, к слову сказать, воевода. Через недельку прибуду. Хочешь – вместе поедем…

– Да нет, я уж как-нибудь сама… Спасибо! Прощайте!

– Подожди! Я тебе подорожную грамоту дам… Эй! Куда ж ты бежишь-то, дева?

Вечером Никита Петрович нажрался. Просто упился вусмерть – поминал приятелей, вспоминал Марту. Грустновато как-то все складывалось, невесело. И с Турном, и с Кронманом… и с красоткой служанкой. Как же смогли генерал-лейтенант и полковник пропасть вот так, ни за грош, погибнуть в небольшой стычке? Оба хоть и авантюристы, да люди в воинском деле опытные, тертые, таких на мякине не проведешь и на кривой козе не объедешь. Так, выходит, что же – объехали? Просто не повезло? Что ж, ратное счастье изменчиво, смогло статься и так. А может, и не так! Может, все дело с оружием связано, с теми самыми пищалями, проданными неизвестно кому.

Впрочем, почему – неизвестно? Кое-что как раз известно: те стрельцы в зеленых кафтанах, они-то как раз здесь и при делах, это ж ясно. Турн и Кронман именно к ним и поскакали, да похоже, именно им оружие и продали. Вместе с возами и лошадьми. Скорее всего, так это и было, а дальше, верно, что-то не сладилось. Да что там не сладилось – деньги не поделили, не сошлись в цене! Вот стрельцы и прельстились – забрали обоз силой, а всех, кто тому мешал – перебили враз.

Стрельцы… Надо же, русское оружие русским и продали! С другой стороны, может, это вовсе и не стрельцы были? Кафтанов-то любых нашить можно, и вот теперь поди, разберись. Что там были за люди – стрельцы, не стрельцы – один дьявол ведает… и еще Турн с Кронманом знали, да они уж теперь никому ничего не скажут. Раз уж в рапорте было сказано вполне определенно – убиты. Не один человек смерть их видел – несколько. О чем и доложили. Эх, парни, парни… Славные были ребята… хотя и враги.

Вот еще и от этого было муторно на душе у Бутурлина. Привык он к шведам, к рижанам, со многими подружился, сошелся, и не хотел им никакого зла… Но зло – делал! Приближал победу русского войска, как только мог, в чем и преуспел преизрядно! Пользуясь широким кругом знакомств, самые тайные сведения лоцман добывал легко, играючи. Вот только проблема была – передать.

Марту послал вот… На смерть, на смерть послал, чего уж! Молодую красивую девку. На смерть…

– Господин… К вам посланец.

Пожилая служанка осторожно заглянула в спальню. Никита Петрович после вчерашней пьянки так и заснул – не раздеваясь, в сапогах. Однако ж, услыхав про посланца, насторожился:

– Что за посланец?

– Такой высокий красивый офицер. Говорит, от самого коменданта!

– От коменданта?! Так зови же, зови.

Вскочив с ложа, Бутурлин тут же открыл окно, впуская в апартаменты свежий утренний воздух, пахнущий жирной морской селедкой и йодом. Ворвался в комнату соленый морской ветер, надул парусами шторы, словно бы звал: хватит хандрить, будет еще немало славных дел!

– Господин майор! – когда в прихожую поднялся знакомый адъютант в чине капитана, «риттер фон Эльсер» выглядел почти как огурчик. Уже успел умыться, проветриться, натянуть на всклокоченную голову модный белокурый парик…

– Господин майор! Командующий желает видеть вас немедленно по очень важному делу.

– Желает – увидит! – бодренько ответствовал Никита Петрович. – Дайте мне минут пять…

– Пять не дам. Но пару – пожалуйста.

Через пару минут оба вылетели со двора на рысях. Адъютант командующего – на вороном жеребце, Бутурлин же – на серой казенной лошади.

Застучали копыта по мокрым от ночного дождя булыжникам, порыв ветра бросил в лицо риттеру холодные брызги – сейчас это было даже приятно. Слева, в проулке, показалась темно-рыжая громада собора. Ахнул колокол. Снова потянулись улицы, затем – сквер… и вот уже возникли перед всадниками белые стены Рижского замка. В свете утренних лучей радостно сверкали башни, покрытые светло-зеленой жестью, трепетал над воротами синий с золотым крестом флаг.

– Ваша светлость, господин генерал…

Делагарди указал на гнутый венский стул, стоявший чуть сбоку от массивного конторского стола, покрытого синим казенным сукном. Комендант сидел в кресле с высокой резной спинкой, украшенной изображением трех корон, и деловито разбирал какие-то бумаги.

– У меня к вам дело, майор.

– Слушаю, ваше превос…

Бутурлин попытался вскочить и щелкнуть каблуками, но генерал осадил, нетерпеливо махнув рукой:

– Да сидите вы! Дело впрямую касается ваших погибших приятелей…

– Да! Речь пойдет о покойных офицерах. Генерал-лейтенанте Турне и полковнике Кронмане. Как вы знаете, они погибли во время вылазки… И, насколько мне известно, погибли нелепо… Да-да, нелепо! Впрочем, кому я это говорю? Ведь это почти на ваших глазах случилось. Жаль! Жаль обоих. Вы ведь были добрыми друзьями, не так ли?

– Да, – «фон Эльсер» опустил глаза. – Приятельствовали.

– Ну, значит, вам и карты в руки! – тонкие губы коменданта неожиданно тронула улыбка. – Вы ведь знакомы с госпожой Элизой фон Турн, ныне – безутешной вдовою.

Бутурлин согласно кивнул:

– Да, я знал графиню. Вернее сказать – знаю.

– Вот! – Делагарди потер руки и, зябко ежась, продолжил: – Графиня Элиза фон Турн вчера обратилась ко мне с просьбой помочь выкупить тело покойного супруга для захоронения. Даже если и не все тело выкупить, то хотя бы голову.

– Голову? – удивился Никита Петрович.

Комендант тряхнул париком:

– Вот именно! Голову. Признаюсь, несколько странная просьба… Хотя понять вдову можно. Так вот, этим вопросом займетесь вы!

– Да-да! Раз уж вы знакомы. Понимаю, дело непростое, опасное. Вы должны будете выбраться за городские стены, договориться с русскими… С ними можно договориться, тем более у вдовы есть деньги. Да и зачем им тело убитого?

Выслушав графа, Бутурлин покривил губы и поинтересовался насчет полковника Кронмана – его тело тоже надо выкупить?

– Нет, – мотнул головой Делагарди. – О полковнике никто не хлопотал. Только о генерал-лейтенанте.

За рвом, в спасенном от пожара предместье, ухали русские пушки. Подпрыгивая, плевались огнем, изрыгая ядра, несущие разрушения и смерть. Зеленовато-белый пороховой дым вскорости затянул все предместье и недавно вычищенный горожанами ров, и, гонимый порывами ветра, упрямо полез на стены. Канонада на какое-то время прекратилась – было не видно, куда стрелять.

Выглянув из бойницы, Бутурлин внимательно осмотрел предместье… вернее, попытался, но из-за дыма толком ничего не увидел, и что там задумали враги – оставалось тайной.

Враги… Вот ведь, в горячке обстрела так про своих и подумал! Хмыкнув, Никита Петрович подкрутил усы и повернулся к своим ополченцам, оборонявшим значительный участок стены. Вздохнул, да, положив руку на эфес шпаги, бросил устало:

– К чему, господин майор? – поудобнее примащивая мушкет, тут же переспросил розовощекий увалень Брамс, сын пивовара и, честно скажем, непутевый солдат. Зато пиво варил отменное и от вражеских пуль по большому счету не прятался, хотя стрелял как бог на душу положит. В белый свет как в копеечку – что ж… кому что.

– Дым, – майор покачал головой. – Под его прикрытием может быть и штурм.

– Думаете? Но русские же тоже ничего не видят.

– Не видят. Однако вполне могут пойти на приступ… Внимание! Целься! Залп!

Мушкеты плюнули огнем и дымом. Ополченцы послушно послали пули в туман, так сказать, превентивно, и Бутурлин очень надеялся, что никого не задело. Никого из своих… там, за стенами, в предместье. Ведь это ж свои, русские, пушки, стреляли, это ж русские стрельцы и рейтары задумали сейчас… Бог знает, что они там задумывали, может статься – и ничего, но они были там, а Никита Петрович – здесь. И вынужден был сражаться! Со своими, да… Такая у него была судьба!

Пороховой дым между тем развеивался, порывы ветра медленно, но верно тащили его к морю. Уже проглядывало кое-где голубое небо, а за рвом, в предместье, стали видны обгоревшие дома и зеленовато-серые деревья, какие-то жалкие, покрытые зловонной пылью войны. По краям рва лежали трупы… Точнее сказать – валялись. Они и вчера валялись, и позавчера… что-то стрельцы не торопились забирать своих. Да и вообще, никто у рва не появился… Просто снова рявкнули пушки! Просвистев в воздухе, ядра отскочили от стен… впрочем, одно – пожалуй, самое тяжелое – ударило в соседнюю башню, с грохотом отколов от нее изрядный кусок.

– Вот! – глянув на своего командира, громко закричал Брамс. – Вот туда они сейчас и ринутся.

– Вряд ли, – «риттер Эрих фон Эльсер» скептически хмыкнул и поежился от налетевшего ветра. Все ж таки плохое в этом году выдалось лето – холодное.

– Слишком уж высока прореха, – присоединился к обсуждению приятель Брамса, сутулый портняжка Йозеф Ланс, пикинер, ради дозора на стене вооружившийся еще и пистолетом преизрядных размеров, правда – старым.

– Высока, потому и не полезут.

– Так у них же лестницы! А? Что скажете, господин майор?

«Господин майор» ничего не успел сказать – по лестнице на прясло стены поднялся сам командующий, граф Магнус Делагарди. Как всегда элегантный, в сверкающей кирасе и каске, в синем, с желтым подбоем, плаще.

– Вольно, вольно, – комендант Риги и генерал-губернатор Лифляндии расслабленно махнул рукой. – Не отвлекайтесь от службы, бойцы.

– Рады стараться, господин генерал! – бойцы тут же отозвались не особенно стройным хором.

Командующий не обратил на них никакого внимания, не к ним и пришел – к Бутурлину.

– Рейтары затевают вылазку, – подойдя к бойнице, Делагарди вытащил из-за пояса медную зрительную трубу и, приложив окуляр к левому глазу, всмотрелся в предместье. – Там их пушки… Но есть ли в достаточном количестве воины? Рейтары это выяснят, а вы…

– Я с ними, господин генерал! – вытянулся Бутурлин. – Как раз удобный момент…

Комендант неожиданно улыбнулся:

– Да, да. Рад, что вы не забыли о просьбе бедной графини.

– Кто командует рейтарами?

– Капитан Грюнберг. Веселый такой здоровяк. Предупрежден и будет подчиняться вам. Идемте!

Оставив за себя подбежавшего суб-лейтенанта, «риттер фон Эльсер» вслед за командующим спустился со стены, отдал честь и поспешно зашагал к расположенным неподалеку воротам Святого Якоба. Там уже дожидались рейтары – веселые парни на сытых конях: и продовольствия, и фуража в Риге хватало, шведские корабли заходили в порт почти каждый день.

При виде Бутурлина один из молодцов, краснолицый верзила с тоненькими пошлыми усиками, поспешно соскочил с коня:

– Осмелюсь доложить, господин майор – суб-лейтенант Грюнберг! Мои молодцы в полном вашем распоряжении. А вот и лошадь… Вон та, серая, в яблоках…

Здоровяк показался Никите Петровичу каким-то смутно знакомым. Наверняка встречались где-то на посиделках, или, говоря по-местному – на ассамблеях. Ну да, у графини фон Турн и встречались, и не так уж давно. Еще был жив граф. Как же этого парня зовут? Кажется, Йохан… Нет. Йонс! Точно – Йонс.

– Здравствуй, Йонс, – Бутурлин скривил губы в улыбке, такой, что не вызывала б никакого намека на панибратство, но вместе с тем показывала бы и некую милость. Так улыбаться не каждому царедворцу дано! Надо долго учиться.

Верзила улыбку оценил и приосанился, правда, сам на «ты» не перешел, из чего Никита Петрович сделал вывод, что суб-лейтенант Грюнберг – парень умный.

– Говоришь, серая в яблоках?

– Да-да. Вон там, у ворот.

– Хорошо. Поставленную задачу знаете?

– В общих чертах, – тут Йонс позволил себе улыбнуться. – А что там и знать? Налететь да разведать.

– А, кроме того, еще захватить кого-нибудь из русских в плен.

– Как скажете, господин майор! Надо захватить – захватим.

День нынче выдался добрый – солнечный и сухой. Заскрипели барабаны, звякнули цепи – подняв тучи пыли, ухнул через ров подъемный мост. Так же, со скрипом, вроде как неохотно, поползла вверх массивная воротная решетка, и вот уже отряд лихих рейтаров-усачей вырвался из города, прогрохотал по мостику и наметом понесся в поле. На выгон, на Вейду! Именно оттуда палили русские пушки, которые нужно было заставить замолчать… хотя бы на некоторое время.

Впрочем, командующий атакой Бутурлин вовсе не собирался уничтожать царских пушкарей!

Осадив коня примерно на середине поля, Никита Петрович махнул рукой, созывая рейтаров.

– Да, господин майор? – первым подскочил Йонс Грюнберг. – Что прикажете?

«Риттер фон Эльсер» вытянул губы трубочкой да бросил этак небрежно, с ленцой:

– Особо-то нам эти пушки не нужны. Разъезд ищите!

– Вас понял, господин майор, – кивнув, суб-лейтенант обернулся к своим. – Слышали? Рассредоточились! Вы – влево, вы – направо, во-он к тем осинкам!

– Осмелюсь доложить – это ольха, господин суб-лей…

– Сам вижу, что ольха! А за ней – осинки. Да скачите вы уже живо! Господи майор… вы с кем?

– С правыми, – поправив на голове каску, хмыкнул Бутурлин.

Грюнберг понятливо кивнул:

– Тогда я – налево.

Разделившись, рейтары вновь понеслись по выгону. Высокая, мокрая от росыё трава пахла свежестью и мятой, ярко-голубое небо в розовато-палевых прожилках перистых облаков казалось таким высоким и бездонным, что боязно было запрокинуть голову, взглянуть… да и некогда было смотреть, вот уже впереди, совсем рядом, показались густые заросли ольхи и барбариса. За ними, через небольшую пустошь, виднелись еще какие-то деревья – березки, рябины, клены… уж точно не осины, что бы там ни говорил бравый суб-лейтенант.

– Вперед! – ненадолго задержавшись перед ольховником, Никита Петрович направил коня прямо через кусты.

Лошадь и впрямь оказалась доброй – раздвинув заросли широкою грудью, конь вынес «риттера» прямо на пустошь, посреди которой пролегала вытоптанная копытами дорожка.

– Ага, – отлепив прилипшие к одежке колючие шарики чертополоха, задумчиво протянул майор. – Судя по всему, именно тут мы и устроим засаду. Та-ак…

Часть рейтаров Бутурлин послал в ольховник, часть – к березкам, сам же остался посередине, в малиновых кустах, там сказать, для общего руководства. Задача рейтарам была поставлена ясная и вполне конкретная: неожиданно налететь на вражеский разъезд, навязать стремительный краткосрочный бой и обязательно взять пленного, а лучше – двух.

– Аркан кто метать умеет?

– Я умею, господин майор. Раньше на скотобойне работал.

Ну, раз на скотобойне…

Теперь появился бы разъезд! Казаки или те же рейтары из вооруженных по европейскому образцу полков «нового строя». Лишь бы не татары – с ними попробуй еще столкуйся.

Да и черт с ними, с татарами… хоть бы кто! Иначе придется к артиллеристам тащиться – а там наверняка солидная охрана. Не хотелось бы свои головы зазря подставлять.

Ну, должен же быть разъезд, должен! Вот трава-то вытоптана – целая дорога. Значит, ездят здесь, ездят…

– Господин майор… – высунулся из кустов молодой рейтар с черными, лихо закрученными усами. – Похоже, скачет кто-то.

Погладив по гриве коня, Бутурлин насторожился, прислушался… Так и есть! Явно стук копыт… Ну да! Точно – разъезд. Лишь бы только небольшой отряд оказался, иначе… Однако тем не менее…

– Приготовились… Стрелять по моей команде – по лошадям… Да, и тот, кто с арканом…

– Капрал Мункс, господин майор…

– Да… Передай капралу… Впрочем, он и так знает, что делать, ага.

Стук копыт между тем быстро приближался, и вот уже на вытоптанной дорожке показались всадники. Полдюжины человек. Черненые кирасы, ботфорты, каски. Рейтары!

– Огонь! – не раздумывая, выкрикнул Никита Петрович и, пришпорив коня, вылетел из кустов.

Пистолеты и карабины ахнули разом, ольховник враз затянуло дымом, кто-то из вражеских рейтаров даже закашлялся, силясь разглядеть врага…

Разглядели! Дали ответный пистолетный залп. И, разом повернув коней, бросились прочь. Ввязываться в схватку с превосходящими силами противника рейтары Алексея Михайловича явно не собирались. Рванули так, что трава из-под копыт полетела!

– Догнать! – взвив коня на дыбы, тут же скомандовал Бутурлин. – Тот с арканом… где?

– Капрал Арнольд Мункс, господин майор! Вон он, впереди всех…

– Ага, вижу… Храбрец!

Пустившиеся в погоню шведы так и не успели перезарядить пистолеты. Да никто не успел, слишком уж все произошло стремительно, быстро. Теперь надежда была на аркан, на капрала Мункса.

Ну, давай же, бросай!

Просвистела в воздухе ременная петля…

Между тем уклонившиеся от схватки всадники прибавили ходу, бросив лошадей в галоп. Заманивали? Может быть…

На полном скаку капрал Арнольд Мункс вновь метнул свой аркан… На этот раз – удачно!

Вылетевший из седла рейтар, гремя кирасой, грохнулся в дорожную пыль…

– Продолжайте преследование! – махнул рукой Никита Петрович. – А с этим я потолкую сам.

Поверженный всадник быстро пришел в себя и, завидев Бутурлина, даже попытался вскочить на ноги… да и вскочил бы, коли б Никита Петрович не приставил к его горлу острие шпаги:

– Не советую шутить со мной, уважаемый господин. Я – майор Эрих фон Эльсер. Вы, я вижу, тоже человек благородный…

– Джон Мак-Кенли, – все же поднявшись на ноги, пленник горделиво выпятил грудь и поморщился – похоже, при падении сильно ушибся. – Я шотландец и больше вам ничего не скажу. Как благородный человек, майор, думаю, вы меня поймете.

Светло-рыжая прядь волос выбивалась из-под черненого шлема. Рыжие волосы, рыжие усы… Джон Мак-Кенли… Шотландец на русской службе. По-немецки он говорил плоховато.

– Я не собираюсь вас ни о чем спрашивать, сэр, – Никита Петрович тут же перешел на английский, надо сказать, к большому удивлению собеседника. – Просто собираюсь вас отпустить… и хочу предложить заработать… О, нет, нет, это вовсе не то, о чем вы подумали! Просто еще третьего дня где-то здесь был убиты двое – генерал-лейтенант фон Турн и полковник Кронман. Так вот, безутешная генеральская вдова хочет получить хотя бы голову своего убитого мужа! Понимаете, чтоб в семейном склепе… И готова щедро заплатить!

– Фон Турн? – пленник явно задумался. – Да, этих убитых я видел. Какой-то стрелецкий полковник… Не помню, как зовут… но я его знаю. Наверное, он мог бы… А сколько может заплатить безутешная вдова?

– Ого! – услыхав сумму, шотландец вздрогнул, голубые глаза его недоверчиво сузились. – Точно – полсотни?

– Клянусь нательным крестом моей покойной матушки! – истово перекрестился Бутурлин. – Тридцать талеров – полковнику, десять – вам.

– А… – пленник зашевелил губами, видать, подсчитывал…

– А десять – мне, – светски улыбнулся лоцман. – Что, думаете, зря я тут шатаюсь да глотаю дорожную пыль? Справедливо?

– Я полагаю, не очень, сэр, – Мак-Кенли усмехнулся, похоже, сей бравый шотландский парень оказался весьма непрост. – Полковнику вполне достаточно и двадцати монет. А нас с вами – по пятнадцать. Идет?

– Идет! – пряча торжествующую улыбку, согласился Никита Петрович.

Ай да шотландец, ай да жук!

– Так что же, я свободен, сэр?

– Да-да, абсолютно, – Бутурлин убрал шпагу в ножны и вытащил из-за пазухи свиток – зашифрованное послание. – Только вот еще что… Знаете, я долго жил в Курляндии… и наделал там долгов. Не соблаговолили бы вы передать вот это господину Ордину-Нащокину. Я знаю, что он совсем недавно был в Митаве и виделся с герцогом Якобом…

– О! Долги это святое, сэр. Не сомневайтесь, все передам… – заверил пленник. – Не сам, так через достойных доверия лиц. Канцлера Нащокина знают все. Это честнейший и благороднейший человек, смею вас уверить… в отличие от того стрелецкого полковника, про которого я вам говорил. О, нет, нет, деньги он любит, думаю, и с головой поспособствует…

– Тогда пусть подъезжает к воротам Святого Якоба. Ну, к тем, что напротив Вейды.

– Ну, вот и славно. Я буду ожидать его на протяжении трех дней, ну, а дальше… уж как пойдет.

Пушистые заколки помпоны из фатина своими руками / Pompon DIY

За сим оба и расстались, вполне довольные друг другом. Вернувшиеся чуть погодя рейтары поведали о неудачной погоне:

– Вы были правы, господин майор! Мы чуть было не угодили в засаду! Что же касаемо артиллерии…

– Я уже допросил пленного, – хмыкнул Бутурлин. – И узнал все, что надо. Задание выполнено, парни! Домой! Что и говорить – лихой вышел рейд.

– Домой? – рейтары обрадованно переглянулись. – Тогда надобно позвать господина суб-лейтенанта…

– Зовите, да. И… капрал Мункс!

– Слушаю, господин майор! – придержав коня, капрал расправил плечи.

– Вам особая благодарность и… Бочонок пива на всех! Нет… два бочонка!

Стрелецкий полковник, дородный, с окладистой бородой, важным одутловатым лицом и презрительным взглядом, появился у ворот Святого Якоба на третий день утром. В сопровождении блестящей свиты и трубача, он явился с требованием немедленной сдачи города… ну, и заодно привез голову погибшего графа Турна, которую – при посредничестве славного риттера фон Эльсера – тотчас же выкупила вдова убитого.

До глубины души возмущенные наглым предложением о сдаче, осаждённые, в числе шестисот человек, сразу же учинили вылазку, во время коей и погиб корыстолюбивый полковник, не принесли ему счастья денежки генеральской вдовы! Так бывает – судьба.

Помощник дьяка разбойного приказа Ивана Федоровича Оничкова Одинко Копяев был мужиком упертым, умным. Хоть и из простых, а голова на плечах имелась – за то Иван Федорович Одинка под свою руку и взял, подьячим, да поручал дела важные, коих особливо много стало нынче, в дальнем воинском походе.

Стрельцы, а тем паче – рейтары да казаки, народец все больше вольный, им палец в рот не клади. То промеж собой подерутся, то постреляют, то покрадут что – а потом местные жалуются. Коли до драк да покраж промеж собой мелких – то стрелецкие сотники, есаулы казацкие да рейтарские капитаны разбирались, сами сыск чинили, сами и судили, сами и наказывали. Иное дело – когда местные л

юдишки жалобы подавали, прямо в съезжую избу шли. Всяко-разно бывало, а новоназначенным в завоеванной Лифляндии воеводам самим царем наказано было над местными жителями произвол не чинить, все жалобы разбирать честь по чести и отписки жалобщикам давать вовремя. Но то жалобщики, а тут… Соглядатаи! Говоря немецким языком – самые настоящие шпионы!

О том пришло сообщение от думного дьяка, начальника посольского приказа Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, коего все знали как человека умного, важного и приближенного к самому государю. Нынче же царь Алексей Михайлович назначил дьяка воеводою в недавно взятый городок Кокенгаузен, ныне именуемый Царевич-Дмитров. Исполняя волю государя, Ордин-Нащокин строго-настрого наказал никаких обид местному населению не чинить, за чем следил самолично.

Послание от воеводы доставили Оничкову к обеду, и тот, прочитав бумагу, немедленно вызвал к себе помощника, наказав немедленно объявить в розыск двух подозрительных личностей, приметы коих указывались.

Один – кривобокий, лет сорока, с плоским лицом, нос приплюснут, роста невысокого. Отличается хитростью, любит польстить, по-русски говорит хорошо, обычно вкрадчиво и тихо. Может откликаться на прозвище Краб, настоящее имя – Ян Красиньш, ливонец.

Второй – молод, высок, крепок, Лицо белое, волосы светлые, глаза голубые. Особая примета – всегда улыбается. Ловко метает нож. Зовут – Иво Вирдзинь, полукровка, мать латгалка, отец – эст.

Насколько понимал подьячий, оба шпиона попали в войско недавно, верно, прибились добровольцами, прельстившись жалованьем и возможностью военной добычи. Таких тоже хватало, правда, было их не так уж и много, а, самое главное, Одинко Копяев все их приметы самолично записывал да складывал в заплечный мешок, аккуратно, грамотка к грамотке, так, чтобы в случае чего легко можно было б найти. Начальник Копяева об том прекрасно знал, вот и поручил подьячему столь важное дело.

Грамотки пришлись весьма кстати! Не прошло и часа, как Одинко уже почти наверняка знал, о ком идет речь. Да! О добровольцах! Один – кривобокий и вправду чем-то похожий на краба – пристал к казачьей сотне с неделю назад, второй – молодой – к стрельцам. Тоже примерно в это же время. Обоих почти сразу перевели к рейтарам – немцев к немцам, как на Руси называли всех иностранцев. Немец – от слова «немой», то есть по-русски не говорящий.

Сами себя добровольцы тоже именовали по-немецки – комбатантами, и, опять же, занимались в основном всяким хозяйственным делом: рубили-таскали дрова, готовили пишу, а, по нужде, даже чинили струги. Ну и в стычках участвовали, когда случалось, особо охочи были до всяких рейдов по рижскому посаду – форштадту. Правда, брать-то там было уже особенно нечего, но вот умудрялись, ага…

Взяв у рейтарского капитана четырех солдат с алебардами – вполне должно было хватить для ареста – Одинко Копяев тотчас же направился к месту дислокации вспомогательного отряда, в заросший сорняками сад у разрушенной деревни. Деревня располагалась на невысоком холме, с которого открывался великолепный вид на стены Риги, на величественную Двину-Даугаву, на море.

Впрочем, видом любоваться было некогда.

– Самый опасный – молодой, – придерживая висевшую на боку саблю, на ходу инструктировал подьячий. – Больно уж славно ножи метает. Его возьмем первым, а уж со стариком дальше сладим…

Высокий тощий капрал с редкими усиками в ответ лишь ощерился да кивнул. Ну, понял, наверное.

Молодой – Иво Вирдзинь – как раз разводил костер, ломал на дрова хворост, так что хруст стоял на все предместье.

– Эй, парень! Гутен таг! – подойдя, капрал громко поздоровался и, не говоря больше ни слова, ударил шпиона древком алебарды. Прямо между ног!

Не ожидавший такой западни Вирдзинь, выпустив хворостину, скривился от боли… Солдаты тотчас же набросились на него, не давая опомниться. Заломив руки за спину, ловко связали и при тщательном обыске нашли два ножа, один – в рукаве и другой – засапожный.

Настолько быстро все произошло – арестованный только глазами хлопал:

– Да… как же это? За что? Зачем же?

– Узнаешь ужо, за что, – довольно прищурился Копяев. – Шагай. В приказ его, парни.

«Приказом» называли чудом сохранившуюся от огня и разрушения мызу, кою деятели разбойного приказа приспособили для своих нужд. Мыза располагалась примерно в версте от Риги, за неширокою балкой, рядом с домом имелась и кузница, кою быстро приспособили под пыточную. Как раз вот для такого случая – в самый раз!

– Двое – с ним, – подумав, со всей важностью распорядился подьячий, – а мы пока старого возьмем. А, капрал? Сладим?

Капрал лишь ухмыльнулся да сплюнул:

– Нам ли не взять? Да кого хочешь!

– А ты по-русски-то – ничего, – пригладив бороду, одобрительно хмыкнул Копяев. – Где навострился-то?

– На Москве третий год живаху, – солдат неожиданно улыбнулся. – Жена у меня там, Анфиска.

– Не немец я. Скоттиш! Скотланд… Шотландия – понимаешь?

– Да уж как не понять.

Одинко тоже заулыбался, показав щербатый рот. А чего ж было не улыбаться-то? Такого матерого вражину схватили! Сильный вон какой, крепкий. Еще и ножи метает! И как все гладко прошло. Молодцы солдатушки, что и говорить! Главного гада взяли… теперь старого гаденыша прихватить да приступить поскорее к пыткам.

– Тсс! Вот он, – приложив руку к губам, Копяев указал на кривобокого мужичка, несущего кадки с водою. Видать, набрал только что из ближнего ручья и вот тащил, заметно припадая на левую ногу.

– Стоять! – догнав, гаркнул капрал. – Кому сказал – стоять. Живо!

Подьячий даже саблю не вытаскивал – на этакого-то заморыша да втроем! Куда он, гадина подлючая, денется-то? Даже в лес не убежит, не сможет – хромает, вон…

– Ась? – оглянувшись на капрала, кривобокий аж присел от страха.

На тонких губах его появилась заискивающая улыбка, темные, глубоко посаженные глаза испуганно забегали…

– Ой, господин офицер! Вы мне говорите?

– Ага… Я сейчас… я разом…

Согласно кивнув, шпион поставил кадки. Быстро! Разом. Просто швырнул их под ноги солдатам и опрометью бросился в лес! Куда, спрашивается, и хромота делась?

– Не уйдет, чертяка хромоногая! – Одинко рассерженно выхватил саблю. – В погоню, живо! Ага.

Размахивая алебардами, солдаты понеслись следом за беглецом, подьячий же свернул влево, перерезая соглядатаю путь.

– А ну, стой! Стой, кому говорю, вражина!

Вражина остановился. Послушался! Замер. Даже руки протянул – вяжи, мол…

– Вот, так-то лучше будет.

Убрав саблю в ножны, Копяев полез за пояс, за веревкою… Что-то сверкнуло вдруг в руках у кривобокого. Сверкнуло и впилось подьячему прямо в левый глаз! Да так, что и солнце погасло… и вмиг сделалось темно… и как-то легко, легко, свободно…

Отлетела душа. И не видел уже Одинко Копяев, как вновь понесся беглец к лесу, как преследующий его капрал, выругавшись, выхватил пистолет да, не особо целясь, пальнул…

Тяжелая пуля угодила беглецу прямо в затылок. Полчерепушки снесло. Случайность. Не таким уж и метким стрелком был капрал. Однако вот нынче славному шотландцу свезло. Ему-то – повезло, а вот тем двоим, что конвоировали высокого парня – не очень. Точнее говоря – вообще никак! Обоих нашли мертвыми. У одного – перерезано горло, у другого – рана в сердце. А куда делся злодей – бог весть. Сбежал, подлюка.

Ни в какой Кокенгаузен Марта не пошла, несмотря на все уговоры Ордина-Нащокина. Вот еще! Что ей в этой дыре делать-то? Награда – да, приятно, но… как-то мало! Вот если б ей замок подарили… и титул. Так ведь нет… Это все купить надо – и замок, и титул. А деньги у кого? У того, кого Лихой Сом называли. Царские сокровища… и не только царские. Лихой Сом – вот кто нужен был Марте, вот кто! Точнее, не он сам, а его денежки… Сокровища, ага. Зря, что ли, она до Риги добралась, да след Сома почти что и вынюхала… чтобы нынче в Кокенгаузене этом поганом сидеть, деньги невеликие тратить? Вот уж нетушки! Задуманное дело надобно довести до конца. Отыскать, наконец, Лихого Сома да забрать у него сокровища.

В том, что она все это сможет проделать, ушлая девчонка ни капельки не сомневалась, уж в себя-то она верила. Уж в кого и верить, как не в себя? Никто другой за-ради себя любимой в огонь да в воду не бросится… Разве что… Никита? Хм… Парень он, конечно, хоть куда – видный. И, кажется, к ней душой прикипел… Прикипел, да на верную смерть бросил! Послал, не задумываясь, задание поручил опасное. Ну, и выполнила его Марта… И что? Что теперь-то? Возвращаться назад, в Ригу? Но там ли ныне ошивается Лихой Сом со всей своей шайкой? Что он, дурак, в осажденном городе промышлять? Поди, рядом где-то сидит, грабит обозы… Вот, где грабят – там его и искать. Совсем недалеко где-то. Где-то…

В первую очередь нужно было как-то поставить саму себя. Хоть что-то из себя представлять, чтобы все видели – это вот слуга или маркитантка… Маркитантка… А, собственно, почему маркитантка или слуга? В мужском платье честной девушке вообще шастать опасно – чего доброго, вздернут на первом же суку, приняв за шпионку или, еще того хуже, сожгут, как ведьму. Не-ет, хватит этих мужских авантюр… Купить пару лошадей, телегу, разжиться каким-никаким нехитрым товарцем, и – вперед, за русским войском.

За русским войском и впрямь маркитантских возов тащилось немало, и на Марту никто внимания бы не обратил, однако же… Нужно ли это девушке? Ей Лихой Сом нужен, а тот вряд ли будет ошиваться около русских, скорее даже, наоборот.

И что? Нет, маркитантка – тоже не выход. А что тогда выход? Какой? Думай, дева, думай, иначе без денег останешься, а то и без головы. Будет тебе графский или баронский титул… на том свете, ага.

Марта придумала. Нашла выход. Все же девушка она была вовсе не глупая, умная даже, а вдобавок еще и практичная. Чтоб не пристали, чтоб не отобрали коней да телегу, неплохо бы знатной дамой стать… пусть и обедневшей, этакой беженкой. Карета, лошади – вот уже и можно даже и в дороге жить! Катайся вблизи войск, ищи Сома Лихого… А ежели кто спросит – беженка. Русские мызу сожгли… или шведы, да какие-то солдаты, наемники, бог весть уж, чьи… Теперь вот скитаться приходится. Муж – барон или там риттер – убит… или лучше пропал без вести, а она вот – родственников оставшихся ищет. Плохо человеку одному – вот и ищет. А что? Неплохая идея. Тем более знатной-то особой уж куда как лучше, нежели служанкой или, тем паче, слугой!

На первом же постоялом дворе Марта приобрела за десять талеров двух очень даже неплохих лошадок и еще за пять монет сторговала дорожную коляску, этакий рыдван, назвать который каретой можно было б лишь с большой опаской. Тем не менее это все же был настоящий дормез – повозка с раскладывающимися сиденьями, в которой, путешествуя, можно было и спать! Узорчатый кузов, подвешенный к изогнутой раме на прочных ремнях, производил впечатление вполне надежного, его б еще покрасить золотистой краской, да вставить в окна дверей выбитые стекла – и точно дормез, хоть принцессу вези! И кучера, обязательно кучера, что же, знатной беженке самой на козлах сидеть?

Да! Обязательно – кучер, он же и слуга. Нанять какого-нибудь шустрого мальчугана, чтоб хоть мало-мальски понимал в лошадях и дорого не просил. Платить… гм-гм… ну, полталера в месяц – максимум! А что? Плотники столько не зарабатывают, а тут – просто слуга. Сиди себе на козлах да вожжи крепче держи. Ну и там, если надо, так помочь даме…

Приняв решение, девушка, как была, в мужском платье, самолично взгромоздилась на козлы и покатила в ближайший городок, нисколько не интересуясь его названием, как и тем, взяли ли его уже русские или еще нет. Все это Марта вовсе не считала таким уж важным, ей просто нужен был любой городок, да хоть и большое село, где можно нанять слугу да быстренько пошить более-менее приличное платье.

Прогрохотав колесами по пыльной улице, ушлая дева завернула на постоялый двор, где и остановилась, лихо покрикивая на подбежавших слуг:

– Лошадей накормить, живо! Да… моя хозяйка пока задерживается… Где бы можно купить доброй ткани на платье? Так, чтобы не очень дорого, но и не очень стыдно… Ах, в лавке суконщика Ордалиуса? Понятно… А портной? Хозяйка просила меня узнать о портном? Как-как вы сказали? Иегуда Рубинштейн? Он что же, иудей? Ах, прекрасный портной… И берет недорого? Вот-вот, именно такой и нужен.

Кинув служкам пару мелких медных монет, Марта наскоро перекусила в харчевне, расположенной на первом этаже длинного двухэтажного дома, после чего, наказав корчемной теребени хорошенько присматривать за каретой, немедленно отправилась в суконную лавку. Что касается моды, то ушлая девушка знала в ней толк, несмотря на свое низкое происхождение, а потому очень быстро сторговала отрез тяжелой золотисто-багряной парчи и к ней еще вишневого бархата – вот уже второй год подряд именно эти цвета и ткани считались самыми модными у всех светских дам.

– И еще шелку немного, на нижнюю юбку и пеньюар…

– Я вижу, молодой человек, вы очень хорошо разбираетесь в юбках! Такое редко бывает, увы…

– Госпожа доверяет мне полностью!

– Ах, ах… большая редкость иметь столь достойного слугу!

Портной Иегуда Рубинштейн оказался еще довольно молодым человеком, верно, ему не было еще и тридцати. Жгучий брюнет с красивым лицом и карими чувственными очами, он выглядел сердцеедом и, как видно, знал толк во всех женских делах.

Почувствовав это, девчонка отнюдь не стеснялась, да она и вообще не считала себя особо стеснительной:

– Знаете, моя карета перевернулась. И я упала в грязь! В самую глубокую лужу, брр! Платье, конечно же, пришлось выбросить… я надела костюм слуги…

– Вам очень идет, фройляйн! Нет, в самом деле.

– Да? Спасибо… И все же хотелось бы наконец… Вот ткань…

– О, прекрасный выбор, милая девушка! Прекрасный. Ах, какой цвет… как он идет к вашим волосам… к глазам… А ну-ка давайте-ка снимем мерку…

– Мерку? Ах, да… Мне раздеваться?

– Ну, что вы, фройляйн!

Марта сунула руку в висевший на поясе кошель.

– И сколько возьмете за свои труды?

– Обычно я беру пять талеров…

– Вот вам семь. Но платье надо сшить за ночь! И еще – пеньюар… Да! Не подскажете, где можно купить чулки? Ну, такие, знаете, прозрачные, с подвязками…

Важно поклонясь, портной приложил руку к сердцу:

– Не извольте беспокоиться, милая дама. Я все устрою. И в самом лучшем виде… А вот, повернитесь-ка… ага, так…

Снимая мерку, ушлый работник иглы, конечно же, облапал девушку во всех местах, но лишнего себе не позволил, а то, что все же позволил, вовсе не выглядело неприятным.

Слугам в харчевне отдельных покоев не полагалось, да и вообще свободных покоев не имелось – все заняли беженцы. Пришлось заночевать в карете, что особых проблем у Марты не вызвало – все ж таки карета-то была – дормез, от французского слова «дорми» – спать, так что ночь девушка провела с удобствами, да и вообще, покуда все складывалось неплохо, если не считать того, что денежки таяли с каждым днем, как снег на жарком апрельском солнце. Впрочем, дева об этом не переживала нисколько: вот еще, считать каждый талер, когда совсем скоро у нее будет целое состояние! Будет, будет – уж в этом-то Марта не сомневалась ничуть. Как и в том, что Лихой Сом от нее никуда не денется.

Да! Вечером еще случилась драка. Прямо тут, во дворе, меж крестьянскими телегами и дормезом. Собственно, шум начался еще в харчевне, послышались крики, ругань – а потом развеселая компания вывалила во двор, крича и награждая друг друга отменными тумаками.

Судя по одежке – дрались простолюдины, да и не было в харчевне постояльцев из благородных, если не считать мифическую «хозяйку» кареты. Из-за чего там перессорились драчуны, бог весть, Марту сие, честно сказать, не интересовало. А вот на саму драку девушка пялилась во все глаза – хоть какое-то развлечение. Впрочем, не она одна – любопытствуя, во двор выскочил вислоусый толстяк – хозяин постоялого двора, а за ним – и другие – не дерущиеся – постояльцы и слуги. Всем было интересно, все с азартом болели, бились об заклад:

– Два против трех на вон того лысого!

– А я на парнягу! Нехудо дерется.

– Давай, давай, лысый! Наваляй ему! Дай ему в ухо, дай…

Марте тоже понравился молодой парень: бился ловко и на рожон зря не лез. Удары наносил наверняка, расчетливо и даже как-то подловато… хотя – это кому как покажется. Да и сам был весь из себя – красавец! Почти как портной Иегуда Рубинштейн. Правда, портной – брюнет, а этот – блондин, статный такой, высокий, сильный.

Ага! Вот схватился с толстяком – тем еще верзилою! Хватанули друг друга по сусалам, разбежались… Лысый вдруг вытащил нож!

– Эй, эй! – немедленно заорали зрители. – Нечистая игра! Нечестно!

– Все честно! – неожиданно обернувшись к ним, блондин тоже выхватил нож – из-за голенища. – Сморите-ка…

Что-то сверкнуло… Ловко, без замаха, парень метнул нож – пришпилив рубаху лысого к узорчатой дверце дормеза!

– Ай! – запоздало крикнула Марта.

Зрители аплодировали. Вытаскивая нож, хмуро улыбнулся и лысый:

– Здоров ты кидать! Однако… мог ведь и в сердце?

– Мог, – парень спокойно кивнул, голубые очи его смотрели на всех откровенно и прямо, на губах играла улыбка… вдруг показавшаяся Марте какой-то неискренней, напускною, натянутою, словно венецианская карнавальная маска.

Хотя, с другой стороны – чего к улыбке цепляться-то? Улыбка как улыбка. Мало ли кто как улыбается?

– Всем пива! – всплеснув руками, громко объявил хозяин харчевни. – Всем, кто дрался, ага…

– Вот это – славно! – драчуны радостно заорали, захлопали друга друга по плечам. – Славно!

– Из-за чего драка-то вышла? – шмыгнув носом, поинтересовался один из слуг – шепелявый малый со свернутым набок носом и бледным вытянутым лицом.

Лысый верзила посмотрел на него и хмыкнул:

– Из-за чего, из-за чего… Да не из-за чего! Просто вышло так, понял?

Очень быстро все скрылись в харчевне… все, кроме блондина – присев на ступеньку дормеза, тот устало вытянул ноги…

– Славно ты дрался! – приоткрыв дверцу, улыбнулась Марта… вернее – смазливый парнишка-слуга, каким она сейчас выглядела.

– Хо! – обернувшись, парень удивленно прищурился. – Ты кто еще?

– Я-то слуга, а вот ты кто?

– Больно ты любопытный, как я погляжу! – в голосе блондина явно просквозила досада. – Что? Следишь, выспрашиваешь?

Девушка не успела спрятаться – миг, и сильные холодные пальцы схватили ее за ухо:

– А ну-ка, вылезай, потолкуем!

– У-у-у-у… – Марта скривилась от боли. – Пусти-и-и-и…

– Признавайся! Зачем за мной следишь?

– Да не слежу я! Просто… Да пусти же ты, дьявол! Просто я оставляю службу… и моя хозяйка, благородная женщина, ищет другого слугу… Вот я и подумал… Подумал, что ты, может быть…

– Ищет слугу, говоришь? – парень явно задумался… улыбнулся… – А что ж? Коль сойдемся в цене… Можно и послужить, можно. Где, говоришь, твоя хозяйка-то?

– Утром встретишь ее на этой карете у дома Иегуды Рубинштейна, портного. Знаешь, где это?

– Смотри, не перепутай. А сейчас – прощай. Иди, пей свое пиво.

– Постой… – блондин удивленно вскинул брови. – Ты не пошутил насчет кареты-то?

– Да какие уж шутки! Такой слуга, как ты, как раз моей госпоже и нужен. А уж жалованьем она тебя не обидит. Да, зовут-то тебя как?

Утром, едва забрезжил рассвет, благополучно сбежавший от возмездия шпион Иво Вирдзинь, как и договаривались, остановил карету у дома портного. Остановил, спрыгнул с козел и разочарованно хмыкнул. Вчерашний мальчишка, похоже, его надул. Шикарная с виду карета на поверку оказалась старым скрипучим дормезом, да и лошади оставляли желать лучшего. Что и говорить – не рысаки, да уж! Неужто и с жалованьем сорванец обманул? Хотя насчет жалованья-то нужно говорить с хозяйкой… Да какая разница! Лишь бы отсюда выбраться, добраться бы до Риги… или еще куда, где нет русских… Ох ты ж, пресвятая дева! Однако…

Скрипнув, распахнулась дверь, и на крыльце портновского дома показалась молодая красавица в шикарном платье из густо-багряной парчи с золотистой искрою! Обширная разрезная юбка была приподнята на боках, открывая нижнюю юбку и шелковую подшиву, глубокое декольте кокетливо прикрывали золотистые кружева самой изящной и тонкой работы, с правой стороны корсажа платье украшали шелковые ленточки и цепочки, на которых был подвешен веер и небольшой изящный кошель красного сафьяна. Из-под юбок выглядывали такие же красные сафьяновые туфли – остроносые, на высоком выгнутом каблуке, от чего походка дамы делалась плавной и важной.

– Ты – Иво? – строго глянув на блондина, поинтересовалась красотка.

Парень дернул шеей:

– А я – Марта. Мой слуга про тебя рассказывал. С лошадьми управляться умеешь?

– Половина риксдалера в месяц.

– Тогда – прощай. И без тебя справлюсь.

Девушка сделала пару шагов, спускаясь с крыльца, и блондин тут же замахал руками:

– Да согласен, согласен я. Половина так половина… И ваша кормежка, фройляйн!

– Так что, похоронила вдова генеральскую голову? – уходя, старая служанка обернулась на пороге, светлые, словно бы выцветшие, глаза ее вспыхнули недюжинным любопытством. Еще бы, по всей Риге об этой голове ходили самые невероятные слухи, а многие, уважаемые в определенных кругах, люди всерьез утверждали, что голова вдовице потребовалась для колдовства! Ну, а для чего же еще-то? Уж, ежели просто для похорон, так выкупила бы все тело, а так – голова…

Голову покойника, и волосы, и уши ко многому можно приспособить. Уши, к примеру, хороши от болезни печени и почек. Если хрящи хорошенько высушить и растолочь, то…

– Нет, не знаю я, что там с этой головой, – отмахнулся Бутурлин. – Не интересовался даже.

Служанка ушла, а Никита Петрович принялся мерить комнату шагами и думать. Осада, судя по всему, затягивалась, полную блокаду города царю Алексею Михайловичу организовать так и не удалось, надежды на датский флот оказались тщетными, и Бутурлин вот сейчас рассуждал. Вот, если бы в Англии нынче у власти находился король, какой – не важно, то, верно, английский флот вполне мог бы появиться в Рижском заливе! Алексей Михайлович уж верно попросил бы помощи у англичан – те никогда не отказывали, еще бы, со времен Иоанна Грозного именно английские купцы имели привилегии на торговлю с Россией, именно их фактории – и на Севере, и на Волге – не без оснований считались самыми богатыми, именно англичанам еще Кузьма Минин продавал скот и имущество, собирая деньги на ополчение в страшные смутные времена. Не отказывали англичане, правда, свою выгоду, черти, блюли! Не отказали б и сейчас… Но – это если б король на троне сидел, властелин законный, а не какой-то там лапотник Кромвель! Ну, пусть не лапотник, пусть – торговый мужик, но ведь – простолюдин, не ровня государю. С таким переговоры вести – на века себя опозорить.

А если не Англия, то кто? У кого еще мог бы государь флот попросить? Да у тех же французов… или у испанцев – запросто. Собрать посольство во главе с человеком деятельным да умным… Скажем – Ордин-Нащокин… или тот же князь-воевода Петр Иванович Потемкин. Мало ли на Руси умных да верных людей? Уж посольство б, как надо, справили… Правда, пока туда, пока обратно – как раз год и пройдет. Что же, целый год тут держать осаду? А впереди зима, весна голодная… Нет уж, лучше уйти, а уж потом, как договорятся насчет флота, тогда и вернуться… и ударить! А сейчас-то что? Какая ж это осада, когда и подкреплений, и продовольствия в городе осажденном в достатке? Тут только один выход – штурм. Наверное, именно это и подскажут царю воеводы, да, верно, и подсказали уже.

Штурм… Много народу погибнет. С обеих сторон. Однако без штурма не обойдется, так, сами по себе, не сдадутся рижане, не запросят мира, увы.

Гроздья малины торчали на клонящихся к траве ветках унылыми бледно-розовыми брызгами. Лето нынче выдалось холодным, дождливым, вот и не поспели толком ягоды – мелкие, кислые, тьфу!

Пожевав сорванную ягодку, Марта скривилась и сплюнула. Невкусно! Вот, может, черная смородина – та вроде бы покрупнее… и да, ничего, сладкая! Значит, не только в солнышке дело. Может, здесь, под смородиновым кустом, зарыт мертвяк? А что? С чего бы так куст-то разросся? И ягоды, вон, сладкие… в отличие от той же малины.

Резкий порыв ветра сорвал со старой березы уже успевший пожелтеть листок. Понес, закружил, потащил по заросшей травою дорожке… когда-то вполне даже красивой, посыпанной желтым морским песком. Да вся мыза когда-то выглядела весьма прилично: крепкий фахверковый дом в два этажа под надежной крышей, сарай, конюшня, амбар с ригою, высокий – покосившийся ныне – забор. Ныне усадьбу забросили – видать, хозяева бежали, испугавшись войны, или их просто убили… впрочем, могли и насильно выселить, слишком уж близко от Риги располагалась мыза и конечно же подлежала уничтожению, как возможное укрытие для русских осадных орудий.

Да, Рига – вон она, в полумиле всего! Вот башня Святого Якоба, вот толстая – Пороховая. Вон торчит шпиль собора, а чуть левее – тонкая вытянутая башня церкви Святого Петра. Даже ров с водой виден. Прямо отсюда, со двора заброшенной мызы.

Дом, еще недавно зажиточный, нынче угрюмо щерился глазницами выбитых окон, по всем комнатам гулял ветер, переворачивая листы разбросанных по полу книг, кои еще не успели сжечь временно приютившиеся здесь люди. Кто они были – бог весть. Может быть, и впрямь русские, позднее перебравшиеся на более удобную позицию, а может, беглецы-дезертиры, целые шайки которых шастали вокруг города, словно своры голодных собак. Нападали на беженцев и обозы, убивали, грабили. Таких мародеров уничтожали с обеих сторон: шведы – вешали, русские просто рубили саблями на куски. И тем не менее бродячих шаек хватало. Находились, находились желающие половить рыбку в мутной воде, хоть чем-нибудь поживиться, настоящие псы войны.

Верно, к таким вот псам и относилась шайка Лихого Сома, вернее – Петера Лунда, так он именовал себя здесь, в Лифляндии. Это имечко стало известно Марте еще в Риге, от одного из уличных мальчишек, коего Лихой Сом – Лунд привлекал иногда для своих мелких надобностей, – разузнай-принеси-подай. Да вот, видно, как-то не сошлись в цене, и мальчишка обиделся… Да, кроме него, на Лунда много кто обижался! Ежели случайно оставался жив. Покойники ведь уже не обижаются, верно?

– Верно, – сама себе ответила дева. – Покойники не обижаются, да. Хотя… как сказать! Бывало, являлись и с того света, чтоб отомстить. Не дай бог иметь таких мстителей, тьфу. Значит, Петер Лунд, ага… или, как говорили когда-то в Нарве – Черный Тоомас…

Наскоро перекрестившись на церковные шпили, девушка уселась на широких ступеньках крыльца под выглянувшим из-за облаков солнышком и, вытянув ноги, принялась лениво перелистывать первую попавшуюся книгу из тех, что валялись нынче по всему дому. Прежний хозяин-то, видать, был большой книгочей.

Книжка оказалась забавной, некоего Франсуа Рабле, про каких-то великанов. Правда, написана была по-французски, а этого языка Марта не знала. Зато вволю посмеялась над забавными картинками, точнее сказать – гравюрами, обильно украшавшими книгу.

Листала просто от нечего делать. Ждала! Новый слуга Марты, Иво, оказался неоценимым помощником и разузнал кое-что важное у местных рыбаков. Те рыбачили на излучине реки, не обращая особого внимания ни на русские войска, ни на шведов – не хотели терять рыбные места. Надо сказать, ни русские, ни шведы рыбаков не трогали, ну, разве что случайно.

О! Какая смешная картинка! Великан – судя по подписи, зовут его Гаргантюа – ест огромный окорок, рядом три барана, гуси, утки еще что-то, явно приготовленное для еды. Завидный аппетит у этого французского великана!

Лихой Сом, оказывается, совсем недавно ограбил рыбацкую деревню. Налетел с шайкою, отнял все более-менее ценное, при этом разбойники еще и изнасиловали пару молодух и еще трех человек убили. Так что рыбаки имели на шайку зуб, и новый слуга обещался привезти на мызу одного из, так сказать, потерпевших – какого-то совсем юного паренька, случайно узнавшего, где обретается шайка.

Марта, как девушка умная, в это все не очень-то сильно верила – вообще-то, шайка, если хотела выжить, должна был постоянно менять места своего обитания. Тем более места вокруг простирались хорошо обжитые, людные даже сейчас, несмотря на войну. Война войной, а жить-то надо! Да и Лихой Сом не производил впечатления круглого дурака и не оставался бы на одном месте даже пару-тройку дней.

Впрочем, раз уж паренек что-то такое знал – почему бы не выслушать? Искать Сома все равно ведь надо – денежки-то у него. Сокровище! И зачем оно такому охламону? Главное, жадный какой этот лиходей! Имея средства, другой бы давно сбежал в Швецию или, к примеру, в Любек, купил бы дом да жил бы себе да поживал… Хотя нет! Ни в Швецию, ни в германские земли Лихому Сому нельзя! Там его живо узнают – и повесят, если не четвертуют. Да и какой он, к черту, Лихой Сом?! Впрочем, и Петер Лунд – его ненастоящее имя. А настоящее… Да нет, точно уж не скажешь – у этого кровавого черта столько имен!

Ладно. Посмотрим еще, кто кого победит – ум и хитрость или жестокость да грубая сила. Правда, Сом не такой уж и дурень, да… но и не слишком-то он умен! Справимся!

Нового слугу Иво пришлось кое во что посвятить. Так, слегка… Одной ведь трудновато, тем более – юной деве…

Отложив книгу, Марта усмехнулась. О, какими глазами Иво смотрел на нее! Правда, она его к себе пока что не допускала… но намекнула, что может быть… если все сладится, как надо! И теперь слуга просто рыл землю носом, особенно ничего не зная. Ну, так, знал, что его обворожительной хозяйке нужен Лихой Со

м… посчитаться за убитого мужа да кое-какие памятные вещицы забрать! Что ж, святое дело. Чего б не помочь?

Однако скоро должны бы и приехать. Иво двух лошадей с собой взял, специально из дормеза выпряг. На лошадях ведь, ясное дело, не пешком – так что скоро должны бы и быть. Интересно, что за рыбачок? Что он такое знает-то? Ежели что-то важное, так надобно дать ему мелочь. Мелочь…

Марта невольно вздохнула. От всей полученной награды нынче осталось лишь пара риксдалеров, ежели не считать пошлую звенящую медь. И всё-о! Так что денежки были нужны, как воздух. Где ж ты, где ж ты, Лихой Сом? Ничего, никуда не денешься. Ничего.

Со стороны донесся стук копыт, затем показались и всадники – красавчик-слуга Иво (нет, с ним Марта еще не спала, даже и не думала – вот еще, достоинство свое ронять с каким-то там слугой!) и с ним какой-то совсем молодой парень, мальчишка лет четырнадцати, худенький, с узким смуглым лицом и длинными черными волосами. Цыганенок? Или итальянец? Впрочем, мог быть и литвин – средь них тоже темненькие встречались, и часто.

Сойдя с крыльца, Марта подошла к воротам. Сердце девушки учащенно забилось – ну, вот оно! Наконец-то! Наконец-то она узнает, где скрывается Лихой Сом со своими сокровищами… Не-ет! С чужими сокровищами, которые у него надо еще как-то отнять. Ладно, главное – найти, а уж как отнять – придумается, чай, не дура.

– День добрый, – подъехав ближе, мальчишка ловко спрыгнул с коня. Что-то не походил он на деревенского рыбачка – слишком уж чистенький, да и на поясе – сабля. Зачем она рыбаку? Да и вряд ли, чтобы деревенские…

Заметив сие несоответствие, Марта кошкой отпрыгнула в сторону и бросилась в дом – за пистолетом! Увы, не успела! Из кустов ей наперерез выскочили сразу двое здоровенных парняг. Один из них ловко подставил подножку, и бегущая девушка грохнулась на дорожку, едва не расквасив нос. На нее тут же навалились, обыскали – то есть облапали – вздернули на ноги, связав руки за спиной.

– Сволочь! – с ненавистью зыркнув на подошедшего Иво, девчонка добавила еще много других забавных слов, из которых приличными были только предлоги, да и то не все.

Парнишка – тот самый, темненький – глянул на пленницу с уважением, слуга же лишь флегматично хмыкнул:

– Ну да, сволочь. Такие уж на дворе времена.

Подойдя ближе к Марте, он засунул руку под лиф платья и с улыбкой пощупал тугую девичью грудь. Действие сие, сказать честно, весьма удивило остальных. Мальчишка засунул в рот палец, парняги удивленно переглянулись…

– Давно собирался ей сиськи намять, – обернувшись, Иво разочарованно свистнул. – Сказать по правде – так себе. Мелкие.

– Мелкий – у тебя промеж ног! – не на шутку рассердилась Марта. – Если хочешь знать, красота женской груди вовсе не в ее размере…

– Вот-вот! – «цыганенок» тоже подал голос. – Мне тоже слишком уж большие титьки не нравятся. Словно коровье вымя, ага!

Парняги снова переглянулись и грянули громовым хохотом.

– Вы только гляньте на этого знатока! Титьки ему большие не нравятся.

Из лесу вдруг донеслось лошадиное ржание. Парни враз оборвали смех и схватились за сабли. «Цыганенок» осторожно выглянул за ворота… и, повернувшись, облегченно махнул рукой:

– Свои! Сам капитан едет.

Капитан… Марта про себя усмехнулась – что у них тут, корабль, что ли? Тоже еще, нашлись морячки.

Между тем к воротам подъехали еще трое всадников, одного из них – чернобородого верзилу с угрюмой физиономией висельника – Марта тут же узнала и вздрогнула. Это был Лихой Сом! Ну, вот оно – свиделись. Жаль, не так, как хотелось бы деве.

– Вижу, поймали, – спешившись, предводитель разбойников небрежно бросил поводья подбежавшему мальчишке. – Молодцы.

Державшие связанную девчонку за локти парняги довольно осклабились, видать, по сердцу пришлась им атаманская похвала. Ну, а как же? Дело-то сделали. Разве не молодцы?

Потирая руки, разбойник вальяжно подошел к пленнице и, взяв ее за подбородок крепкими холодными пальцами, с усмешкой заглянул в глаза – узнал:

– Ну, здравствуй, ведьмочка! Не сожгли еще?

– Ничего, это дело поправимое, – погладив пленницу по щеке, Лихой Сом недобро прищурился и кивнул своим. – Давайте-ка ее в дом. Поговорим… поспрошаем.

Парняги вмиг затащили пленницу в дом, привязав к округлой печке, сложенной из красно-коричневого кирпича.

– Отставьте нас, – войдя, приказал вожак.

Дождавшись, когда парни ушли, он подошел к пленнице и резко, одним движением, разорвав декольте, обнажил девичью грудь.

– Ну, вот… теперь и поговорим… ужо!

Марта вскрикнула, в ужасе закатив глаза…

Наверное, в мирные времена славный «риттер Эрих фон Эльсер» так бы и занимался делом «головы графа» и, скорее всего, рано или поздно докопался до истины… Однако же шла война, и штурм города русскими войсками ожидался в любую минуту! Штурма конечно же боялись, укреплялись как могли, а церковные музыканты, врыв в землю бочки, внимательно слушали – не роют ли где подкопы для пороховых мин?

Надеясь на помощь шведского короля, никто не собирался сдаваться. Горожане готовились к упорной защите, в чём участвовали и многие именитые люди. Уже успели вычистить ров под стенами, поправили крепостные башни. Приказные служители, бросив перья и бумагу, брались за ружья. Дворяне, хотя не многие, прибывшие в город со своими людьми, усердно помогали жителям обороняться. Пасторы вдохновляли народ на сражение! Не было никакой паники, никакого нытья. Еще бы – в боеприпасах и продовольствии недостатка не наблюдалось.

Несмотря на все старания, русской армии так и не удалось обеспечить блокаду города с моря. Не оправдались надежды на помощь датского флота, а попытки захвата шведских фортов, прикрывающих устье Двины, и использования сил собственной флотилии царя Алексея Михайловича успеха не имели.

Отряды князя Черкасского стояли на выгоне – Вейде, Алексей Михайлович с главной армией расположился по Даугаве-Двине. Едва только русские воины стали приближаться к новым форштадтским укреплениям, как осаждённые, по возможности истребляя всё, что возможно и не вступая в схватку, быстренько отошли в город. Отступая, осажденные уничтожали заборы и деревья в садах, поджигали дома и постройки, и черный дым пожарищ поднимался высоко в небо.

Русские постоянно атаковали, используя укрепления, оставленные осаждёнными, и спасая от огня многие заборы, деревья и здания, облегчали себе путь к городу, чему сильно способствовали сохранившиеся строения госпиталя Святого Георгия, расположенные у холмов Куббе. Войска Черкасского подступили к стенам крепости настолько близко, что оказались в мертвой зоне, так что ядра крепостной артиллерии не могли их поразить. Осаждённые упорно сопротивлялись, что не могло не вызывать уважения у Бутурлина, хотя это были враги.

Время от времени рижане совершали вылазки, в коих частенько участвовали и ополченцы во главе со своим лихим командиром, майором фон Эльсером. Сам главнокомандующий и генерал-губернатор Лифляндии, граф Магнус Делагарди, благоволили молодому риттеру, поручая ему многие важные дела, особенно что касалось разведки. Никита Петрович не отказывался, хоть это было весьма опасно, однако же полученные сведения-то нужно же было как-то передавать своим.

Дело несколько облегчалось тем, что в одном из своих посланий Бутурлин все же обозначил конкретное место для возможной закладки шифровок – западный притвор госпиталя Святого Георгия, третий кирпич в стене. Теперь можно было не искать встречи, рискуя не только репутацией, но и головой, а просто-напросто незаметно заложить свиток в тайник. Правда, добраться до госпиталя надо было еще постараться! Шли дни. Быстро кончалось лето, коего, если уж не кривить душой, нынче так толком и не было…

В один из таких дней, хмурых и по-осеннему холодных, в апартаменты Бутурлина вновь явился гонец. Главнокомандующий приказывал славному риттеру вновь отправиться на разведку, причем взять с собой и некоего суб-лейтенанта Вальтера Шульце, бывшего адъютанта покойного графа фон Турна!

Вот этого хлыща еще только и не хватало! Именно он, как успел выяснить Никита Петрович, настоял на том, чтобы бедная вдова попыталась выкупить тело… или хотя бы голову своего убитого мужа. Шульце также видели в компании возчика, убитого в каретной дома «черноголовых»! Наверное, ушлый суб-лейтенант имел отношение и к «черноголовым» и мог быть причастен к загадочному исчезновению всей казны братства! Эх… открыть бы следствие да пытать… Но, увы, война! Да и вообще, какое дело русскому помещику до всех этих рижско-шведских интриг? Черт-то с ними!

Однако же напарничек из господина Шульце еще тот! Глаз да глаз нужен.

Они выехали прямо с утра, скрываясь от лишних глаз в густом, плотном тумане, что тянулся от городских стен по всему рву, по всей Двине-Даугаве. Пахло пороховым дымом, прелой крапивой и еще чем-то нехорошим, кислым, похожим на запах протухших щей. Или так пахло от лошадей? Иль ополченцы давно не мылись?

– Давай, давай, парни, – сворачивая к развалинам госпиталя Святого Георгия, Бутурлин придержал коня, дожидаясь своих, чтоб не растерялись, не заплутали в тумане.

«Своих», – подумав, в который раз уже, усмехнулся Никита Петрович. Ну да – ополченцы, он их всех самолично учил… Значит – свои. И в то же время – враги! Так уж выходило, и ничего с этим со всем не поделать. По крайней мере, до грядущей русской победы.

Но ведь правда и есть, чего сопротивляются-то? Какая им, к черту, разница – под шведами быть или под русскими? Под поляками тоже ведь совсем недавно были. По сути-то ведь никакой разницы нет. Наоборот даже. Что, государь Алексей Михайлович торговлишку рижскую удушит? Да нет же! Обложит непомерным тяглом? Тоже нет. Так какого ж рожна… Разве что шведы с рижанами – единоверцы, лютеране. А Никон-патриарх никакой ереси не потерпит… Властен патриарх, говорят – выше самого царя себя ставит! Ежели так, то в Риге могут и костры возгореть! Значит, выходит, правильно горожане не сдаются? Хотя… какое патриарху дело до Риги? У него по всей Руси-матушке дел полно!

С моря потянул ветер, туман быстро рассеивался, таял на глазах, исходя белесыми кисельными клочьями.

– Быстрей! – подогнал Бутурлин.

Да, пожалуй, следовало поторопиться! Хотя госпиталь-то уже был вот, рядом, рукой подать, однако дорога-то туда – пусть часть – шла через выгон, васильковым да ромашковым лугом, красивым, но нынче весьма опасным, как и любое открытое место. Вдруг да нарвешься на дозор! Вступать в яростную схватку с казаками или рейтарами генерала Лесли Никите Петровичу не очень-то хотелось. Подставить ополченцев, лить родную русскую кровь! Нет уж, лучше уж так, незаметненько…

Краем глаза «риттер» глянул на Шульце. К удивлению господина майора, хлыщ вел себя спокойно. В бой не рвался, но и труса не праздновал – так и нужно было сейчас. Тонкие губы суб-лейтенанта слегка кривились, глаза внимательно смотрели по сторонам, именно что смотрели – высматривали, – а вовсе не испуганно бегали, как иногда бывает у некоторых. Лишнего бывший адъютант не болтал, команды выполнял четко, да не видно было, чтоб слишком переживал, потеряв теплое место. Может, и выйдет еще из него достойный офицер, кто знает… Почему бы и нет-то?

– Вальтер! Берите двоих и осмотрите во-он тот овражек, – придержав коня, вполголоса распорядился «фон Эльсер». – Только быстро!

– Слушаюсь, господин майор. Разрешите исполнять?

– Да-да, суб-лейтенант, исполняйте.

Шульце повернулся в седле с самым деловым видом:

Поскакали. Отправились. Любо-дорого посмотреть. Помчались лугом… вот свернули к оврагу… скрылись в орешнике… Что-то долго нет… Хотя – пока там все осмотрят… Нет, все ж таки – долго. Мало ли там что? Придется выручать…

Лязгнули вытащенные из ножен палаши и шпаги. Щелкнули взведенные курки…

– Вон они, господин майор! Возвращаются. Едут.

– Вижу, – Бутурлин с облегчением сунул в седельную кобуру пистолеты.

По полю, пригибаясь к шеям коней, неслись трое всадников в высоких кавалерийских шлемах. Свои… Ну, то есть – эти…

– Позвольте доложить, господин майор!

– Чисто, господин майор. Ни в поле, ни в овраге, ни в орешнике никого нет.

Доложив обстановку, Шульце вскинул голову, с готовностью исполнить любой приказ. Что ж, может, и выйдет из него достойный офицер… наверное, выйдет.

– За мной, – махнув рукой, Никита Петрович пустил коня вскачь.

Полетели из-под копыт синие васильки да желто-белые красавицы ромашки. Хорошие цветы, крупные. Из таких бы девкам венки вить да пускать по реке на Ивана Купалу – гадать на женихов! Интересно, местные девы так вот – венками – гадают? Наверное… Впрочем, не до венков нынче – война.

Впереди, за кустами показались кирпичные стены госпиталя в окружении кустов сирени и жимолости. Не такие уж и развалины – что-то да, разрушено, сожжено, а что-то и уцелело. К примеру – небольшой флигель и церковный притвор.

Въехав во двор, солдаты спешились, и «риттер фон Эльсер» принялся раздавать указания:

– Вы, парни, к лесу… Вы – со мной – к реке… Осталось море…

Вальтер Шульце молодецки выпятил грудь, обтянутую недешевым лосиным колетом:

– Я могу к морю, господин майор!

– Хорошо! Возьмите двоих и будьте осторожны – место открытое.

Ратники исполнили приказ быстро, но без суеты. Суб-лейтенант с двумя напарниками отправился к морю, четверо – к лесу, и еще трое рейтаров выжидающе смотрели на своего командира.

– Поезжайте, – проводив взглядом уехавших, махнул рукой «риттер». – Я вас нагоню. Если что – ждите на берегу в ольховнике. Ясно?

– Ясно, господин майор! Разрешите исполнять?

Уехали. Ускакали. Все! Наконец-то Бутурлин остался один, пусть даже и на короткое время. Ничего, хватит времечка, всегда хватало. Для того ведь сюда и явился, для того в разведку и вызвался.

Достав из-за пазухи свернутый вчетверо клочок желтоватой шведской бумаги, Никита Петрович подошел к притвору и осторожно вытащил третий снизу кирпич… Вытащил… и замер, почувствовав на себе чей-то взгляд!

Моросящий с утра дождь сделал перила кормовой надстройки какими-то осклизлыми и неприятными на ощупь, так что гере Йонс Скарберг, судовой врач «Пестрой медузы», выйдя из каюты, поморщился и непременно сплюнул бы за борт, коли б не считал себя бывалым моряком, а моряки, как известно, в море не плюют – чревато! Нет, с другой стороны, корабль – он всегда мокрый, но одно дело – соленые брызги волн, и совсем другое – мелкая нудная морось. Второй день уже моросило… да пожалуй что – и третий. Что поделать – Балтика!

Гере Скарберг вздохнул, с ностальгией вспомнив благословенные океанские воды и палящее солнце Золотого берега, шведской колонии в Юго-Западной Африке, основанной несколько лет назад капитаном Хенриком Карлоффом. Крепость, заложенную на отбитых у местных дикарей землях, так и назвали – Карлсборг.

Губернатором колонии стал ее основатель, Карлофф, с коим судовой доктор не особенно-то и приятельствовал, однако и врагом не считал. Обычные были отношения, ровные, но без дружеской близости… И это сейчас было очень хорошо! Не так давно господин Карлофф вусмерть рассорился с королевским посланцем и был тут же смещен, да мало того, что смещен – арестован!

«Пестрая медуза» – добротный трехмачтовый пинас (или «пинасса», по-разному называли) – должен был доставить опального чиновника пред светлые очи короля Карла Густава, и уж там, в Стокгольме, Карлоффа ожидал справедливый суд и, скорее всего, плаха или даже четвертование, о чем бывший губернатор вполне себе догадывался… А потому и сбежал, едва «Медуза» оказалась у датского берега! Просто бросился в море, прогуливаясь по кормовой палубе в компании старшего помощника капитана. Надобно сказать, плоская, словно обрезанная ножом, корма пинаса, весьма способствовала сему рискованному прыжку. Да лучше уж разбиться и пойти на корм рыбам, чем смотреть, как тебе распорют живот и будут вынимать внутренности на потеху собравшейся на Сторторгет толпе…

Ах, Сторторгет, Торговая площадь… Господин Скарберг невольно улыбнулся, вспомнив родной дом, до которого оставалось уже так мало! Скоро, скоро уже… Правда, кроме сбежавшего преступника, на корабле имелось еще кое-что, достаточно нехорошее дело, да, откровенно-то говоря – плохое. Нет, с кораблем все оставалось в полнейшем порядке… чего нельзя было сказать об экипаже!

Первым заболел юнга. Жизнерадостный проворный мальчишка начал кашлять, слег в лихорадке и очень быстро зачах, умер. Еще тогда, при осмотре трупа, доктор обратил внимание на припухлости под мышками и в паху – «бубоны»… Правда, не так уж они сильно выделялись… да и, честно сказать, врачу не очень-то хотелось верить собственному чутью. Ну, мало ли что там могло произойти с этим юнгой? Сорванец же вполне мог и съесть какой-нибудь ядовитый плод.

Мог, да… Однако через пару дней похожие симптомы обнаружились еще у троих матросов и – о, пресвятая дева! – у самого капитана. Все скончались в страшных мучениях, быстро, один за другим. Увы, никаких сомнений больше не оставалось – моровая язва, как тогда именовали чуму!

Гере Скарберг тут же объявил карантин, всех заболевших изолировали на баке, и таковых набралось полтора десятка человек. Остальные вроде как оставались здоровыми, по крайней мере – пока, но что будет дальше, знал лишь один Господь, на его милость нынче и уповал доктор. Впрочем, уже совсем скоро – дом, а дома и стены помогают!

– Поворот оверштаг! Приготовиться!

Громкий голос первого помощника капитана оборвал раздумья врача. Послышался свист боцманской дудки, по палубе забегали матросы, полезли на мачты, зарифляя паруса. Первый помощник, а ныне – капитан, господин Бьерн Свенсон, высокий белобрысый парень лет двадцати пяти, несмотря на молодость, уже считался бывалым моряком и весьма ушлым суперкарго. Ну, еще бы – иметь столько знакомств в самых разных портах! Так почему бы и не иметь, молодой Свенсон был человеком веселым и доброжелательным, при этом весьма умным, пройдошливым даже, и, кроме родного шведского, прекрасно говорил по-английски и по-голландски, не считая того северо-немецкого диалекта, что был в ходу на Балтике. Так что с новым капитаном «Пестрой медузе» повезло – это все признавали.

Поймав ветер, затрепетал, хлопнул на бушприте небольшой парус – блинд. Заскрипел штурвал, натянулись тросы, поворачивая руль. Судно меняло галс, на глазах разворачиваясь к югу. Йонс Скарберг хоть и не был моряком, но в качестве судового врача хаживал по морям немало, а потому сей маневр понял прекрасно. Понял и, подойдя, к капитану, негромко спросил:

– Мы что же, раздумали возвращаться домой, Бьерн?

В отличие от старого капитана, с новым врач был на «ты», и это ему нравилось.

– А у нас нынче везде дом, старина! – умело поворачивая штурвал, расхохотался Свенсон. – Где Балтика – там и Швеция. Бремен, Висмар, Любек – наши города. А еще – Рига, Ревель, Нарва… Туда и идем!

– Нет, в Ригу. Она ближе, и я хорошо знаю тамошнего санитарного врача!

Доктор Скарберг закусил губу:

– Ах, вон он что… Признаться, об этом я не подумал.

– А я – подумал! – снова рассмеялся капитан. Такой уж он был человек – веселый. Веселый, несмотря ни на что.

– Подумал о том, что в Стокгольме мы вряд ли пройдем карантинный контроль. А в Риге с этим полегче. Слышал, датские рыбаки говорили – там война. Русские осадили город, и жители Риги рады любому кораблю! А у нас много припасов…

– Что касаемо больных, то мы не выпустим их на берег… И никому о них не расскажем, ведь так? А насчет сбежавшего губернатора… придумаем что-нибудь, да.

Налетевший ветер разнес дождевые тучи и серые низкие облака, между грот– и фок-мачтами блеснуло – проглянуло – солнце.

– Добрый знак, – хмыкнув, заметил капитан.

Доктор со вздохом кивнул:

– Хотелось бы, чтобы добрый…

Подняв пенные брызги, ударила в борт шальная волна, наполненные ветром паруса упрямо выгнулись, и «Пестрая медуза», набирая ход, понеслась к славному городу Риге. Корабль, несущий на борту черную смерть.

Кто-то явно скрывался совсем рядом, позади, в кустах сирени и жимолости, и буквально буравил Никиту взглядом, вполне осязаемо, ощутимо, словно сверлил плотницким сверлом! Нет, ну, вот бывает же так – чувствуется. Что ж…

Положив руку на эфес шпаги, молодой человек медленно повернулся… и увидел торчавший из кустов ствол, направленный прямо ему в грудь! Нет, не мушкет, что-то полегче… аркебуза или кавалерийский карабин…

– Шпагу брось! – качнув стволом, приказали из кустов. – И пистолеты.

Между прочим, говорили по-русски… что совсем не радовало, ибо на лбу Никиты Петровича вовсе не красовалась надпись – «я – свой, русский». Совсем наоборот, выглядел господин Бутурлин, как самый настоящий швед, вражина, коего на куски пор-рвать!

Вытащив из ножен шпагу, Никита медленно положил ее возле кустов… рядом легли пистолеты… Еще оставался хороший засапожный нож, но об этом, кроме самого Бутурлина, никто не догадывался…

– Теперь иди, – ствол снова качнулся. – Вон туда, за притвор, по тропинке. И знай – ты на мушке. Не один здесь.

Спасибо, предупредили! Ничего… и не из таких переделок вытряхивались. Жаль только, что кругом – свои, русские люди… Сдаться, что ли, в плен? Так вроде бы рановато еще… Хотя, если уж прижмет – не убивать же своих-то!

Заложив руки за спину, молодой человек спокойно зашагал по тропе и, завернув за угол, остановился, крутя головою. Пока что никого видно не было… Хотя…

– Ну, здрав будь, Никита, – глухо промолвили слева.

Быстро повернув голову. Бутурлин увидел вышедшего из-за старой березы человека, этакого молодого плечистого здоровяка с рыжеватою бородою, обряженного в простой стрелецкий кафтан. Впрочем, сия простота ушлого лоцмана не смутила – парнягу он узнал сразу же.

– Государь! – отвесив поясной поклон, Никита Петрович упал на колени. – Как же это ты… самолично…

– Самолично, – подойдя ближе, усмехнулся царь. – Ну, пойдем за березу, Никита. Там пенек есть… там и поговорим.

Разговор вышел хоть и не долгий, да обстоятельный, умный. Ни государь, ни его соглядатай языками зря не мололи. Алексей Михайлович вообще обладал характером добродушным и мягким, однако – взрывным, мог ни за что, ни про что осерчать, да – в морду! Однако тут же и обычно и успокаивался, и гнева своего стыдился, ибо, как и все цари, почитал себя за икону, коей поклонялись все русские православные люди. Поклонялись и верили, и истово религиозному государю гневаться почем зря было невместно.

– Ну, расскажи, Никита, как там, в Риге? – усевшись на пень, царь вытянул ноги. – Не надумали ли сдаваться?

– Не надумали, государь, – хмуро сообщил Бутурлин. – Наоборот даже – пуще прежнего хорохорятся! Так, а что им? Осады-то, почитай, нет. Корабли свейские почти каждый божий день заходят. Припасы привозят, подкрепление… Кабы им эту лазейку перекрыть!

– Да не можем мы перекрыть! – Алексей Михайлович гневливо пристукнул по пню царственной своей ладонью. – Пойми ты, нету морского флота у нас! Нету. Струги – не пинассы, не галионы, не флейты. На морской волне не больно-то на них навоюешь. На датчан, сам ведаешь, понадеялись… да, видно, зря.

– Тогда – штурм! – с горячностью воскликнул лоцман. – Штурм, и немедленный. Чего тут зимы дожидаться?

Эти его слова неожиданно привели государя в самое доброе настроение. Алексей Михайлович прямо на глазах повеселел, приосанился:

– А и правда! Я ведь воеводам своим говорю – штурмовать надобно! Так они все минные подкопы роют… Как дороют, уж тогда и навалимся, ужо! Мыслю, дня три того ждать, не более.

– Славно! – одобрительно кивнул Никита Петрович. – Вот ведь славно-то, государь! Воистину славно.

– Ничего… недолго осталось… Ты уж потерпи… сведения нам нужны, очень!

Покачав головой, Алексей Михайлович вдруг огляделся вокруг с таким видом, словно кто-то бы мог его здесь подслушать, и понизил голос:

– Еще одно дело к тебе, Никита. Дело такое… личное. Помнишь разбойника того, с верфей сбежавшего? Сома Лихого?

Вот тут Бутурлин опешил! Ну, надо же! С чего бы это сам государь супостатом интересуется? По чину ли? Подумаешь, сокровища из царских сундуков похитил, черт худой. Обидно, да… однако не до такой же степени, чтоб имя его поганое помнить. Будто у царя других дел нет?

– Иконка там одна была, – между тем продолжал государь. – Список с богоспасаемой Одигитрии Тихвинской. Вот такая, с ладонь… Оклад золотой в жемчуге. Однако же не в окладе том ценность. Иконка сия матушке моей принадлежала… И все семейство наше ограждало от всякого рода зла… Потому ее в собою тогда и взял. А, видно, зря! Лиходей-то вишь… Так ты вот что, Никита… Я знаю. Афанасий сказывал, Лихой Сом где-то в этих местах рыщет. Может, даже и в Риге самой. Так ты его сыщи, Никитушка! Что хочешь с ним самим делай… а иконку отыщи! Уж отыщи, сделай милость.

Дослушав, лоцман вновь поклонился в пояс:

– Отыщу, государь. Христом-Богом клянусь – отыщу. В том и не сомневайся даже.

Суб-лейтенант шведской короны господин Вальтер Шульце гнал своего вороного жеребца, не жалея шпор, так, что скачущие за ним солдаты быстро отстали. Чего уж тут говорить, вороной-то был из графской конюшни, не чета клячам наемников. Хороший, славный конь! Такой – что ветер в грудь, и песок из-под копыт, и… В общем – не конь, а одно удовольствие.

Обогнув дюну, Шульце придержал скакуна и осмотрелся. На первый взгляд, побережье казалось абсолютно безлюдным – лишь свинцово-серые волны лениво набегали на коричневатый песок пляжа, да утробно кричали летающие над самой водою чайки. Правда, если присмотреться, можно было заметить покачивающиеся на волнах рыбацкие баркасы. Стоит ли обращать на них внимание? Вряд ли. Слишком уж далеко, лиц с такого расстояния не разглядишь при всем желании. Если только в зрительную трубу… А зачем она рыбакам? Вещь недешевая…

А вдруг все же есть? Может, нашли где-нибудь, да как раз сейчас какой-нибудь сопливый малолетка шарит любопытным взглядом по берегу… Вот уже и высмотрел суб-лейтенанта… возможно даже – узнал.

Явственно вообразив такое, Шульце поежился – нехорошо получилось бы, кабы узнали. Тем более в свете задуманного им дела. Не-ет, лучше все ж таки не пожалеть времени и добраться до заброшенной мызы, как и планировал. Там и пустынно, и галера именно туда зайдет – к ручью, набрать вкусной водицы. Правда, вот, куда там деть трупы? Оставить на мызе – так вдруг да заглянет кто-нибудь из матросов? К чему лишние подозрения? Значит, не на мызе… Где-нибудь рядом, в лесу… Да и на мызе если – свалить все на русских, все же – война.

– Господин сублейтенант! Ожидаю ваших приказаний!

Первым прискакал рядовой Альфред Бенс, долговязый малый с вечно недовольным лицом и глуповатым взглядом. Он и был глупцом, по крайней мере, вот уже десять лет все никак не мог дослужиться хотя бы до капрала.

Ага, а вот и капрал Векслер! Осанистый, грузный, как русский боярин. Рожа красная, и усищи торчат, как у таракана. До чего ж противен – фу!

Суб-лейтенант поморщился и сплюнул.

– Песок в рот попал, господин? – подъехав, участливо осведомился капрал.

– Попал, – Вальтер натянуто улыбнулся.

Оба – и Бенс, и Векслер – уже были трупами. То есть они еще сидели в седлах, смеялись, что-то говорили… Но вовсе не числились по разряду живых. Так решил господин Щульце, так нужно было для его дела…

А может, все же оставить их в живых? Просто услать куда-нибудь… Ага! А потом, уже после войны, кто-нибудь из них да припомнит – а куда это делся молодой офицер? Не сдался ли в плен московитам? Всякое ведь бывало…

Не надо таких воспоминаний, и лишние свидетели – не нужны. Если есть возможность убить – лучше убить. Спокойнее – мертвые уже ничего никому не расскажут и своими подозрениями не поделятся. Тем более – никто ничего не узнает. Да!

– За мной, – тронув поводья коня, распорядился Вальтер. – Проверим старую мызу.

– Мызу? Да там же нет никого!

Глупая физиономия Бенса стала еще глупее. Впрочем, откуда у трупа ум? У будущего трупа, да…

– Может, и нет, – обернувшись, Шульце все же соизволил ответить, пояснить кое-что. – А может, и заглядывают русские разъезды. За нашими кораблями следят. Господин майор же приказал все хорошенько разведать! Вот мы и разведаем.

– Да, – согласно покивал капрал. – Господин майор приказал.

Все трое всадников некоторое время скакали вдоль пляжа, по узкой полоске слежавшегося песка, а затем, примерно через полмили, повернули на лесную дорожку, по которой добрались уже до самой мызы… Хотя нет, не до самой – все же чуть не доехав, спешились по приказу своего командира.

– Бенс, оставайтесь здесь, – протянув солдату поводья коня, негромко приказал Шульце. – Капрал – вы со мной, к мызе.

– О, то дело! – грузный толстяк радостно потер руки. – Может, там чего и найдем! Это ведь будет считаться военным трофеем, правда?

– Будет, будет, – поспешно уверил суб-лейтенант.

Уверил и спрятал усмешку, готовую вот-вот сорваться с тонких, презрительно скривленных губ. Найти хоть что-нибудь ценное на заброшенной мызе? Ага, как же! Напрасные надежды. В войну мародеров – толпы… С обеих сторон. Ратные люди, маркитанты да еще и так называемые «мирные» – местные ушлые людишки. Не нарвать

ся бы на подобную шайку! Хотя… все шайки здесь уже побывали давно, с месяц уж точно. Да и русским соглядатаям нечего делать на мызе – все же далековато от Риги, да и что там высматривать-то? Солидные морские суда сюда не заглядывают, разве что рыбаки… или вот – галера… Не сегодня-завтра должна бы зайти… Лучше б сегодня…

Поправив на голове каску, бравый офицер невольно поежился – проводить ночь на заброшенной мызе ему явно не улыбалось. Да и по времени – вдруг да из группы станут искать? Этот чертов майор такой настырный, дотошный…

Тогда – трупы! Мертвяков надобно разложить так, чтоб, если что – сразу нашли… Те, кому нужно. Чтоб сомнений никаких не осталось – встретили русских, завязали короткий бой. Двоим не повезло. А вот суб-лейтенанта, скорее всего, захватили в плен. Война – бывает.

– Что вы там копаетесь, Векслер?

– Иду! Иду, господин офицер.

Капрал все же задержался – снял с коня переметную суму, забросил себе на плечо – видать, и впрямь надеялся поживиться. Вот ведь редкостный идиот, прости господи! Вальтер снова покривил губы и, не говоря больше ни слова, поспешно направился к мызе.

Старый приземистый дом угрюмо щурился пустыми глазницами выбитых окон. Ни стекол – даже осколков! – ни рам, ни входной двери – все украли любители легкой поживы. Собаки войны! Вернее сказать – шакалы.

– Неужто ни сундучка не осталось? – горестно прошептал капрал.

– Похоже, нет никого. Но все же осмотрим. Вперед, капрал! Может, чего и отыщем.

– Вот и я надеюсь…

Толстяк сделал шаг вперед… и грузно осел, получив удар ножом в шею! Несмотря на вечную свою жеманность и манерничание, Шульце ударил умело и ловко, словно всю свою жизнь только и делал, что убивал людей. Нет, не на войне и не на дуэлях – а вот так, подло, из-за угла.

Оттащив грузное тело к дороге, суб-лейтенант вытер ладонью покрывшееся потом лицо и, нацепив самую беспечную гримасу, легкой походкой зашагал к лошадям и оставленному с ними солдату.

Несмотря на всю свою дурость, рядовой Бенс на этот раз проявил бдительность, сообразив укрыться в кустах. Оттуда и крикнул:

– Стой! Стрелять буду!

– Свои, Бенс! Свои… – махнув рукой, Шульце вытащил из-за пояса пистолет, осматривая его с самым удивленным видом.

– Кажется, сбился кремень…

– Осторожно, господин офицер! – выбравшись из кустов, предупредил Бенс. – Курок-то взведен, ага… А где господин Векслер?

Вальтер не ответил. Просто выстрелил. Сразу же – прямо в лицо несчастному Бенсу! Ну, а куда еще-то? Латную кирасу пистолетная пуля может и не пробить, даже с близкого выстрела. А рисковать не хотелось. К чему?

Тела Бенса и Векслера люди Бутурлина отыскали лишь во второй половине дня. Оба лежали в придорожной траве, лошади же мирно паслись рядом.

– Ясное дело, господин майор, нарвались на засаду! – по возвращении доложил один из солдат. – Капрал получил копье в шею… Видно, метнули. Среди русского войска много татар, а уж они…

– Бенс убит пулей, прямо в лицо. Не повезло бедняге. А господина суб-лейтенанта мы так и не обнаружили. Скорее всего – в плену.

– Ну, плен – не самое страшное, – сворачивая к городу, философски промолвил Никита Петрович. Честно сказать, этого хлыща Шульце ему было нисколько не жаль. Вот ребят – Бенса и Векслера – тех да, жалко.

– Мы их там и похоронили, господин майор. Зарыли у старой мызы. Не с собой же тащить…

С начала сентября русские взялись за город всерьез. Палили с утра до поздней ночи изо всех своих пушек, метали гранаты, каменные и чугунные ядра. Пара каленых ядер зажгли Магистратские конюшни, да везде, по всему городу, начались пожары, и осажденным стоило немалых трудов их потушить. Несколько ядер угодило в церковь Святого Якова, особых разрушений, правда, не причинив – просто застряли в стенах. Хорошая оказалась кладка, крепкая.

Сильно пострадала и самая высокая церковь города – Святого Петра. Правда, не обрушились и не загорелась, и вовсе не Бог упас. Знающие люди поговаривали, что церковный шпиль служит русским пушкарям прицельной точкой, и даже просили коменданта этот шпиль к чертям собачьим снести, на что Делагарди, конечно же, не пошел. Именно церковь Святого Петра являлась сейчас символом несгибаемого мужества защитников города, именно там ежедневно проходили службы… а вы говорите – шпиль снести? Это на радость врагам, что ли? Впрочем, вскоре аж пара ядер попали в часы, установленные в церковной башне, и тогда службы на время прекратились.

Откровенно говоря, московиты не слишком-то преуспели в осадном искусстве, не сделав того, что надо было бы сделать по всем правилам осадной войны, чего от них ожидали. Даже не вырыли апроши – зигзагообразные ходы для приближения к крепостным стенам – то ли инженеров толковых не нашлось, то ли не захотели, понадеясь на вечное свое русское «авось». Видно, с этой своей надеждой они и обнаглели до такой степени, что все же подобрались почти вплотную аж в трех местах: у Марстальских ворот, у Банного бастиона и у самого замка – резиденции губернатора!

Сам Делагарди лично возглавил защиту, и натиск удалось отбить. Только вот надолго ли?

Марстальские ворота защищали ополченцы фон Эльсера. Они и обнаружили двух бегущих к воротам вражеских вояк, судя по экипировке, немцев или русских из полков «нового строя». Один – долговязый – гремел серо-стальной кирасою с набедренниками и наплечниками, на втором – плечистом и коренастом – был шикарный лосиный колет.

– Nicht schießen! Nicht schießen! Wir geben auf![1]

– Все-таки это немцы, – целясь из выставленного меж зубцами стены мушкета, шмыгнул носом бравый ополченец – краснощекий Ингвар Брамс, сын пивовара.

Его напарник-пикинер, бедный портняжка Йозеф, уже раздобыл себе вместо пики трофейную пищаль… Из нее и пальнул, не дожидаясь приказа, да так, что едва не прикончил одного из перебежчиков!

Да Никита Петрович и сам бы этих гадов пристрелил, кабы на воротах было народу поменьше! А так все ж побоялся. Не за себя – за порученное важное дело. Рано еще было уходить… наверное.

– Нихт шиссен! Нихт шиссен! – оправившись от испуга, жалобно закричали немцы.

Оба уже были у самых ворот, атака же русских вообще захлебнулась, стрельцы и солдаты отошли, залегли на позициях. Их не преследовали, опасаясь мощного огня артиллерии! Русские пушки долбили так, что просто ад кругом стоял, иначе не скажешь.

– Отворяйте ворота, – поправив на голове шлем, устало распорядился фон Эльсер. – Возьмем гадов… Коль уж так просятся, ага.

Пленники – наемники-саксонцы, Ганс Лебен и Фриц Зейдемах – были доставлены в замок лично Бутурлиным, к вящему удовольствию коменданта.

– Молодец, майор! – благосклонно кивнув, Делагарди тут же приступил к допросу. Да перебежчиков и не нужно было допрашивать – они и сами спешили вывалить все, что ведали. Гниды, что и говорить.

– В полках шатание, господин генерал! Жалованье рейтарам задерживают, народ ропщет. Многие из наемников хотели бы перейти к вам. Апроши же русские не устраивают, потому как с тактикой такой незнакомы. Генерал Лесли – просто старый шотландский дурень, и чего его так любит царь – один дьявол знает. Да! Самое главное – русские пойдут на приступ уже в самые ближайшие дни! Царский приказ уже объявлен.

– Вот как? Значит, все же решились…

– Так точно! Решились, господин генерал. Нам бы к вам… мы бы…

– Зачислись в рейтарский полк! Ну? И что вы тут встали? Живо в казарму!

В городе с напряжением ждали штурма, а его так и не случилось, ни в ближайшие дни, ни в течение недели! Тем не менее перебежчики божились, что своими ушами слышали царский приказ.

– Генерал Лесли, правда, был против штурма. Может, царь все же послушал его?

Все могло быть, все… Война – вещь во многом непредсказуемая.

Тем не менее часть горожан все же жила своей – почти прежней – жизнью, особо не зависящей от войны и всех ее проявлений. Богатые и знатные люди все так же давали балы, благо в продовольствии и напитках недостатка не было – шведские суда доставляли все, что душе угодно. Многие откровенно наживались на военных поставках, правда, вот мелким и средним помещикам, тем, кто имел одно-два имения близ Риги, пришлось несладко – их земли были захвачены и разграблены русскими. Ну, а что ж вы хотите? Война.

Такой вот бал дала, наконец, и графиня Элиза фон Турн, вдова безвременно погибшего героя, уже несколько оправившаяся после смерти мужа. Правда, выглядела она что-то неважно – бледное лицо, синие круги под глазами, опухшие щеки – как видно, плакала. Впрочем, не по мужу.

– О, господин риттер! Что же такое случилось с нашим несчастным Вальтером?

Это было первое, что спросила графиня, едва завидев вошедшего в парадную залу Бутурлина.

– Ничего особенно страшного с господином Шульце не случилось… – Никита Петрович закашлялся, прикрыв губы белоснежным батистовым платком.

– Вы думаете? – в заплаканных глазах женщины блеснула надежда. – Да садитесь же, Эрих, садитесь… ага.

– Полагаю, он просто угодил в плен, – присаживаясь за богато накрытый стол, светски улыбнулся Бутурлин.

Графиня тут же ахнула, едва не выронив веер:

– О, пресвятая дева! В плен! К русским!

– Русские не дикари и ничего ему плохого не сделают, – философски заметил Никита Петрович, присматриваясь к холодной телятине. – А это вот вкусно?

– Конечно же вкусно! Попробуйте, прошу… Так вы говорите, русские – не дикари?

– Это не я говорю. Так считает сам господин губернатор.

– Ах, Магнус… Ну да, ну да, он почему-то любит русских.

– Не любит, а уважает! – оторвавшись от блюда с телятиной, Никита Петрович наставительно поднял серебряную двузубую вилку – особый шик. – Как уважают любого достойного соперника. Заметьте, милая графиня, я не говорю – врага. Да, сейчас мы с Россией воюем… но завтра обязательно будем дружить… как дружили вчера.

– Ну, уж вы скажете, Эрих!

– Так и случится, и уже очень скоро, поверьте мне!

– Так вы думаете, Вальтеру… господин Шульце в плену ничего не угрожает?

Бутурлин не успел успокоить свою собеседницу – в залу вошел комендант Риги и генерал-губернатор Лифляндии, граф Магнус Габриэль Делагарди. Уроженец Ревеля и фаворит королевы Кристины, он хорошо знал русских и никогда не считал их варварами. Делагарди славился своей ученостью далеко за пределами Лифляндии, все знали, что он собирает коллекцию древностей, кою намеревается передать в дар шведскому королевству, точнее сказать – всему шведскому народу. Женатый на сестре короля, граф Магнус Габриэль считался изящным кавалером и одним из самых богатых людей Швеции! Правда, злые языки поговаривали, что…

– Господа! – терпеливо выслушав все положенные приветствия, важный гость поднял бокал, наполненный золотистым рейнским вином, в изобилии доставлявшимся в осажденную… или, лучше сказать – почти осажденную – Ригу каждым вторым шведским судном, не считая каждого первого.

– Господа! Спешу сообщить вам добрую весть… Это покуда тайна… От врагов, но не от вас!

Делагарди тряхнул париком. Все заинтересованно притихли.

– Так вот! – умело интригуя, продолжал генерал-губернатор. – Буквально только что ко мне прискакал гонец… Сегодня к Динамюнде прибыли полторы тысячи солдат, присланных из Пиллау графом Кенигсмарком! Мы давно их ждали – и вот они здесь. Я только что велел выделить лодки для их переправы.

Выпив, все присутствующие радостно захлопали в ладоши и закричали здравицы королю, прусскому графу Кенигсмарку… и лично генерал-губернатору Магнусу Габриэлю Делагарди.

Никита Петрович нервно покусал губу. Вот это была новость! Новость, которую требовалось сообщить своим как можно быстрее! Срочно вызваться провести вылазку? Да-да, срочно! Прямо сейчас…

– Господин генерал, осмелюсь предложить…

– А, это вы, майор. Вижу, хотите стать полковником… Что ж – похвальное желание! Говорите, вылазка? Я не против! Тем более все равно штурма нам так и не дождаться, верно?

– Верно, господин генерал! Уже так надоело ждать.

Наскоро простившись с графиней и обществом, славный риттер Эрих фон Эльсер покинул особняк… и у самого крыльца вдруг услышал голос:

Это был графский конюх. Или кучер, или кто-нибудь еще… кто-то из простолюдинов, запоминать которых лицу благородному было вовсе не обязательно.

– Что вам угодно? – между тем даже с простолюдинами следовало вести себя учтиво. По возможности.

– Помните, вы расспрашивали меня о мертвой голове графа? Ну, вместе с другими слугами…

Кучер – или конюх – вышел на падавший из окон свет. Коренастая фигура, простоватое лицо с небольшой бороденкою… Ничего примечательного. Бутурлин его не помнил, но слуг он все же опрашивал всех, так что – возможно – и этого – тоже…

– Ну да, да, – тряхнув головой, Никита Петрович нетерпеливо покусал губы. – Что вы еще хотите-то?

– Хочу сказать про одного цирюльника. Зовут его Иоганн… Славный такой парень! Все время приходил, графа нашего брил… ну и нам, слугам, не отказывал. Хороший человек.

– Ну-ну… и что с того, что хороший человек этот ваш цирюльник?

– Так он пропал, господин майор! Прямо с тех самых пор и пропал. Давненько уже не видели.

– Ну, мало ли… – не выдержав, рассмеялся Бутурлин. – Эко дело – пропал. Сейчас многие пропадают – война. Может, шальным ядром убило.

– Может, и так, господин. Он тут, неподалеку, живет. Мы хотели посмотреть… да побоялись. Вдруг да скажут – чего в чужой дом забрались? Вот, если б с вами… – слуга заискивающе улыбнулся. – Тут рядом совсем. А я б вам о пропавшем графском родственнике кое-что рассказал… о господине Шульце. Странный он был человек. Очень странный.

– И что ты можешь сказать о господине Шульце? – поправив шляпу, Никита Петрович заинтересованно поднял глаза.

– Он был франт! Да-да, франт, – неожиданно улыбнулся собеседник. – Очень за собой следил, знаете ли, и всегда посещал самого модного куафера! А тут вдруг заинтересовался нашим цирюльником… Даже велел его позвать! А уж после того цирюльник и пропал… А нынче вот пропал и сам господин Шульце. Впрочем, это вы и без меня знаете…

– Ну, что же, – внимательно выслушав слугу, Бутурлин решительно положил руку на эфес шпаги. – Пойдем, поглядим на этого вашего цирюльника. Говоришь, недалеко живет?

– Во-он тот домишко, господин майор.

Домишко оказался так себе. Приземистый, старый, с недавно чиненной крышею, он притулился в самом конце переулка, вплотную примыкавшего к «приличному» купеческому кварталу. Впечатление запущенности скрашивал лишь небольшой яблоневый садик, с десяток деревьев росли прямо перед домом, правда, яблок на них уж не было, видать, оборвали местные сорванцы. Если так, то с цирюльником и впрямь случилось какое-то несчастье.

Да, именно так и обстояли дела! Толкнув дверь, Бутурлин оказался в прихожей, сквозь которую просматривалась анфилада узеньких комнат, тянувшихся через весь дом. В первой же комнатке, ногами к проходу, лежал на спине тощий, голый по пояс, мужчина в широких штанах и серых чулках без туфель. Бледное и давно уж неживое лицо его было искажено ужасом и страданием, всю грудь пересекали страшные рваные раны!

– А парня-то перед смертью пытали! – задумчиво протянул риттер. – Хорошо так пытали, основательно… Он что же, один жил?

– Один. Жена с год назад померла, а детишек Бог не дал… Кто ж его так? Вот ведь злодеи-то!

Вздохнув, слуга перекрестился и опустился на колченогий стулу, стоявший рядом с входной дверью.

– Судя по запаху, прошло не меньше трех-четырех суток, – осмотрев труп, Бутурлин неспешно прошелся по комнатам. – Вроде порядок. Было у него что брать?

– Понятно, – Никита Петрович покусал губу и задумался. – Значит, не за деньги убили…

– Его ножом так изрезали? – поднявшись на ноги, тихо поинтересовался слуга.

Майор покачал головой:

– Да нет, не ножом. Скорее – стилетом. Пытали, а затем закололи… похоже, что шпагой! Не совсем обычная рана для простолюдина. Говоришь, Шульце его вызывал?

– Да, да, господин. Сам граф фон Турн всегда у покойного брился, а Шульце, вишь, брезговал. А тут вдруг – позвал! Думаете, он и убил? Раз уж шпага…

– Может, и так… А может, и нет – без свидетелей ничего не скажешь. Надо сообщить ратманам, это их дело. Сделаешь?

– Да-да, господин майор, сообщу. И «черноголовым» сообщу, я слышал, покойник имел какие-то дела с братством.

Они выехали утром из Марстальских ворот. Небольшой отряд конных ополченцев и рейтаров под общим командованием майора фон Эльсера. Обходя вражеские позиции, проскакали на рысях вдоль реки и через полмили свернули к лесу, а уж там Бутурлин распорядился, как всегда, разделить отряд на две части. Рейтаров отправил прочесать местность вдоль рва, сам же с ополченцами поскакал к старому госпиталю.

– Давайте-ка, парни, осмотритесь здесь хорошенько! – спешившись у знакомого притвора, приказал риттер. – Жду с докладом.

Всадники тут же унеслись, и лоцман осторожно нащупал знакомый кирпич – заложить очередную шифровку. Сунул руку за пазуху и вдруг, как и в прошлый раз, ощутил на себе чей-то взгляд! Хотя нет, не так – не взгляд ощутил, а услыхал едва слышный шорох. Кто-то прятался за спиной, в зарослях ивы и жимолости.

Закусив губу, Бутурлин выхватил из-за пояса пистолет и, падая в траву, выстрелил! Потом, выждав некоторое время, свистом подозвал коня…

Тут совсем рядом послышалось ржание – возвратились свои, ополченцы.

– Мы слышали выстрел!

– Вон там… – убирая разряженный пистолет, Никита Петрович махнул рукой. – Осмотрите кусты.

– Сделаем, господин майор!

В кустах никого не обнаружили. Ну да, станет враг там сидеть, дожидаться, небось, уже улепетывает со всех ног. Интересно, кто это? Кто-то из русских? Какой-то невольный свидетель, шальной казачок из разъезда… Если так, то повода для беспокойства нет никакого. А если не так? Если это – кто-то из рижских солдат, чьим-то приказом направленный следить за майором? Так ведь может быть… Кто-нибудь что-нибудь заподозрил. Знать бы теперь, кто… Или – уйти? Вот прямо сейчас, сегодня… Нет! Рановато еще, рано!

– Нет никого, господин майор! – вынырнув из кустов, доложил красномордый ополченец. – Сейчас еще спросим у Кристиана, он вперед нас тут был… Кристиан! Эй, Кристиан, ты тут никого не заметил?

– Нет, нет, никого, – помотал головой Кристиан, тощий и несколько сутуловатый парень лет двадцати с вытянутым скуластым лицом и светло-рыжею шевелюрой. – Я лично никого не заметил.

На левой щеке его, около носа, виднелась небольшая родинка, а так физиономия казалась вполне неприметной, обычной – парень как парень, не красавец, но и не урод. Обычный.

Правда, вовсе не лицо его сейчас привлекло внимание Бутурлина. На правом боку солдата Никита Петрович вдруг углядел парочку прилипших остреньких листков – ивовых! Так бывает, когда кто-то лежит на земле, на упавших листьях… Так-та-ак… Видать, не успел отряхнуться… или просто не заметил, не обратил внимания.

– Значит, никого не видел, говоришь?

– Никак нет, господин майор! Ни единого человечка.

Да правда и есть! Мало ли где к серому кафтану ополченца могли прилипнуть опавшие листочки ивы? И все ж таки, все же…

– Возвращаемся, – вскочив в седло, распорядился фон Эльсер. – По пути глянем вражеские пушки на Вейде. Пересчитаем. Только тихо, все! Тайно. Понятно?

– Понятно, господин майор. Не извольте сомневаться, исполним.

Вытащив засапожный нож, Лихой Сом провел Марте меж грудями, сделав вид, что намеревается отрезать левый сосок! Ну, так надавил, аспид, что аж кровь потекла. Привязанная к кирпичной печке девушка вздрогнула и закричала…

– Будешь орать – язык отрежу, – плотоядно ухмыляясь, глухо пообещал разбойничий атаман. – Хотя… Черт с тобой – ори… Но не сейчас… погоди маленько…

Спустив штаны, разбойник вошел в девчонку без всяких предварительных ласк, грязно и грубо… дергался, ругался, рычал, словно дикий зверь. От унижения и боли пленнице тоже хотелось кричать, но она сдерживалась, решив не распалять насильника – тот ведь мог и убить, запросто. А тогда зачем же она его искала? Ну вот, нашла… И какой в этом всем смысл? Пока никакого… Тьфу ж ты… больно-то как… и еще – противно. Когда же он уже… Ну, скорее же, скорей…

Марта принялась изгибаться, стонать, словно заправская шлюха, кои по всем постоялым дворам, от Лондона до Ниена и Выборга, брали по талеру в час. Стонала и извивалась так, что Лихой Сом вскорости отпрянул, издав жуткий вопль – то ли радости, то ли облегчения, а скорей – и того и другого.

– Ну, молодец… – скрывая слезы, девушка заставила себя улыбнуться. – Честно сказать, давно я уже так не развлекалась. Те, что были до тебя… они… они так себе… ты же – настоящий зверь! Животное. И от того знаешь, как хорошо?

Томно прищурившись, пленница облизала губы, светлые жемчужно-серые глаза ее смотрели на разбойника так, что тот смущенно зашмыгал носом:

– Ну, ты это… почто выпялилась-то, ведьма?

– Еще хочу! – прошептала Марта со всей возможной страстью. – Очень-очень хочу, правда… Только ты б меня развязал…

– Ишь ты, курвища, – с некоторым удивлением скривился лиходей. Честно говоря, он сейчас ожидал от своей жертвы совсем другого: страха, ужаса, стыда… А эта, вишь ты!

– Ага, развяжи тебя… Живо на метле улетишь!

– Так нет здесь метлы-то, Тоомас…

Услыхав это, Лихой Сом вмиг схватил девчонку за горло:

– Откуда имя сие ведаешь, тля?! Отвечай, живо!

– Так отвечу… Отпусти только – задушишь.

– Задушу! – в темных глазах разбойника колыхнулось нечто такое, что заставляло нисколечко не сомневаться в его обещании. Такой и в самом деле задушит, раз обещал. Правда и есть.

– Я ж из Нарвы, забыл? – тихо молвила пленница. – А в Нарве лет десять назад все моряки помнили Черного Тоомаса… и не только моряки.

– Помнили они… Жаль, что теперь позабыли. Ну, да ничего. Еще напомню!

– Ты ж меня сразу узнал… как увидел. Вот и я тебя – тоже.

По тому, как сразу же приосанился разбойник, по сверканию его глаз, по вдруг появившейся на губах довольной ухмылке, Марта прекрасно осознала, что, помянув прошлое Лихого Сома, поступила сейчас совершенно правильно. Черный Тоомас, прозванный так по цвету бороды и за свои черные дела, как и многие лиходеи, вовсе не был чужд тщеславию.

Разбойничий атаман не убил Марту сразу же после того, как надругался над ней, хотя, наверное, намеревался поступить именно так, да вот только хитрая девушка направила его мысли в другую сторону, расслабила… Да и на все вопросы отвечала четко и не задумываясь, глядя в глаза лиходея преданно и в высшей степени правдиво.

– Да, я искала тебя, Тоомас…

– Не называй меня так! Пока…

– А как тебя называть?

– Хорошо, Капитан, как скажешь… Спрашиваешь, зачем искала? Казна братства «черноголовых»… Поговаривают, она у тебя!

– Кто поговаривает? – яростно сверкнув глазами, Лихой Сом (он же – Петер Лунд, он же – Черный Тоомас) снова выхватил нож, глянув на девушку с явной угрозой…

Та быстро потупилась, впрочем, нисколько не испугалась, лишь сделала вид.

– Об этом говорил Янис Датс, мальчишка с Даугавы. Еще – конюхи из братства, каретных дел мастера, рыбаки, грузчики… Если хочешь, я каждого назову по имени!

– Черт с ними, – убрав нож, разбойник с неожиданной ласкою погладил девчонку по голове и хмыкнул. – Ну, надо же! Все знают, что казна черноголовых у меня! Один я вот – не ведаю. Пока что…

Разрезав связывающие пленницу путы, Капитан усмехнулся:

– Впрочем, теперь-то ждать больше нечего. Теперь-то найду… Осталось лишь добраться до…

Разбойник вдруг осекся на полуслове и снова схватил Марту за горло:

– А ты что выспрашиваешь-то, а?

– Я?! Нет, нет, ничего. Я просто…

– Ты просто собиралась ограбить меня, ведь так? А ну, признавайся, иначе…

Схватив пленницу за худенькие плечи, лиходей тряхнул ее с такой силой, словно собирался вытрясти душу…

– Ну, собиралась, да! – клацнув зубами, с вызовом бросила Марта. – Что в этом такого-то? Просто хотела немножко разбогатеть.

– Ишь ты… – отпустив девушку, Лихой Сом сплюнул и неожиданно успокоился. – Что ж, разбогатеть всякий хочет. Может, и ты еще разбогатеешь… Так… чуть-чуть… Ежели будешь себя правильно вести!

Поверил ли лиходей хитрой девице, нет ли – но в живых оставил, и ясно – зачем: Марта все же была девчонкой красивой и в плотской любви опытной, что ее сейчас и спасло.

«Будешь при нас», – решил Лихой Сом и тут же приставил к пленнице постоянное наблюдение – цыганистого паренька по имени Марвин, самого молодого из всей шайки, коя насчитывала, как приметила Марта, около пары дюжин человек. Марвин оказался вовсе не цыганенком и не литвином, а эстом откуда-то из-под Дерпта. Нарва от Дерпта не так уж и далеко, так что для Марты – почитай что земляк. Парнишка он был аккуратный, всегда имел при себе – за подкладкой – иголку с ниткой, за собой следил и как оборванец не хаживал.

– За девкой смотреть во все глаза. Однако не трогать, – поигрывая ножом, строго-настрого наказал атаман. – Убежит – убью, тронешь – глаза выколю. Усек?

Мальчишка лишь молча кивнул, тряхнув темной шевелюрой. Глаза у него, правда, были светло-серые, значит, скорее всего, и вправду – эст, или, как говорили русские – «чудь белоглазая».

Кстати, гнусный предатель Иво нынче тоже обретался в шайке, правда, оружие ему покуда не доверяли – присматривались. Пару раз Марта ловила на себе его жадные взгляды, только вот до большего дело не доходило – все были на виду.

Вся шайка возвращалась на мызу лишь к вечеру, все остальное время, вероятно, разбойники где-то шакалили, грабили кого-то, рыскали по заброшенным имениям и – как подслушала Марта – искали корабль!

Зачем лиходеям корабль? Пиратствовать вздумали в столь неспокойное время? Лихой Сом решил вспомнить свою молодость? Вряд ли, не такой уж он дурень, чтоб не понимать, что с ним сделают шведы! Развеселые времена на Балтике давно прошли, нынче это и не море даже, а так, шведское озеро.

Но о корабле-то разбойники говорили! Даже как-то заспорили – кто-то предложил просто пойти вдоль залива на север, а уж потом захватить баркас или пару рыбачьих лодок.

О, Марта была девушка умная – враз сообразила, вовсе не пиратствовать разбойнички собрались! Просто им надо куда-то попасть. Быть может, на какой-то остров. А какой там остров на севере Рижского залива? Самый большой – Эзель! И еще – множество мелких.

Остров… Дальше-то что напрашивается прямо само собой? Правильно! Сокровища! А что, если и впрямь казна черноголовых похищена все же не Капитаном, а кем-то другим? И лишь теперь разбойник узнал, где она… Хм… что же, Лихому Сому мало того, что у него есть? Так ведь и мало. Богатства вообще много не бывает. Все больше и больше хочется!

Что же касаемо того, что у него должно было быть, то… Неужели сокровища русского царя растратил? А что… С этого гада станется! Пират – он пират и есть. Да и не так много можно было прихватить с собой, пошарив в царских сундуках. Верно, тут больше наглости, чем дохода. Хотя… кое-что все ж таки должно быть, должно! Русский царь все же не нищий курляндский герцог! Есть, есть у Лихого Сома денежки – и драгоценности – уже прямо сейчас… Сыскать бы их! Сыскать бы… да как? Вот тут думать надо.

Вернувшийся к ночи разбойник не проявил в постели особой прыти. Страсть проявляла Марта, пыталась разговорить, да все напрасно – немножко покувыркавшись и кое-как удовлетворив свою похоть, Лихой Сом отвалился к стенке и захрапел.

Спал он – и Марта – в горнице, на старом матросе, набитом свежей соломою. Шуршал этот чертов матрас неимоверно, пленница едва ухитрилась подняться неслышно. Поднялась, накинув сорочку, пошлепала босыми ногами… Выглянула на крыльцо… И тут же окрик:

Двое вышли из темноты, оба с палашами.

– Вон в те кусты иди… А мы постоим рядом!

Вот так вот! Никакого стеснения… Попробуй тут, убеги. Да и не время еще бежать-то. Очень уж царского золотишка хочется. Да и серебро бы, честно говоря, не помешало. Поднимаясь на крыльцо, Марта покусала губы… Господи-и… Как же это все добыть-то? Зря она, что ли, Лихого Сома искала. Нашла вот. И что?

Поутру, наскоро перекусив, разбойники снова умчались куда-то, оставив на мызе двух человек и – естественно – Марту. Средь сторожей, как и вчера, оказался и юный Марвин, еще с вечера поранивший руку о гвоздь. Неловко снял со стены старую прожженную сковородку, бывает.

Сентябрьский денек выдался чудесный, солнечный и теплый. Синело едва тронутое палевыми перистыми облаками, небо. Легкий, налетавший с моря, ветерок, раскачивал ветки росшей вокруг дома ольхи, смородины и сирени. Осень еще не вступила в свои права, еще по-летнему зеленела листва, лишь невдалеке, на березках, уже появились первые золотистые пряди.

– Красиво как! – выйдя на крыльцо, потянулась пленница. – Ведь правда красиво? Ой… Что у тебя с рукой, Марвин? Дай-ка я посмотрю… Ну, подойди же сюда, не съем! Садись вот на крыльцо… закатай рукав… А лучше – сними рубаху. Снимай, снимай… Ишь ты, какой стеснительный! Подожди, сейчас подорожник приложим… Вот так… Тряпка чистая есть? Ах да, откуда… Сейчас…

Тряпку Марта оторвала от собственного подола – а все равно уже платье грязное! Все равно новое покупать – было бы на что только. Да будет на что! Уже очень скоро будет. Ведь Марта все же Лихого Сома отыскала, а остальное – уж как-нибудь сладится.

Перевязывая Марвину руку, девушка вдруг вспомнила русского шпиона Никиту Петровича, вспомнила и даже чуть не всплакнула. Как он разговаривал с ней, как гладил

по руке… аж мурашки по коже. Как… Ах, Никита. Никита, господин Бутурлин. Хороший ты человек! И как к тебе, оказывается, тянет-то! Вот вроде бы ни с того, ни с сего – а тянет ведь. Сейчас бы оказаться в Риге, лечь в теплую постель… почувствовать прикосновение сильных мужских рук, жаркие объятия…

Пленница вздохнула и закусила губу, понимая, что никогда-никогда Никита Петрович не возьмет ее в жены! Такого просто не могло быть. Потому что не могло быть никогда. Русский дворянин и простолюдинка – никакая не пара. Хотя, если уж к слову сказать…

– Ты боишься русских, Марвин?

Парнишка удивленно поднял глаза:

– С чего бы это мне их бояться? Я с русскими не воюю.

– Да, но у них обычаи странные.

– Странные. Я в Смоленске жила, и что говорю – знаю.

Разговаривая, хитрая девушка погладила паренька по плечу, заглянула в глаза, облизав языком свои чувственные пухлые губки… Никто против такого натиска не устоит, нет! Главное, под разговоры все, как бы промежду прочим…

– У них знатные женщины из дома почти никуда не выходят, – улыбаясь, продолжала Марта. – Сидят себе в башнях, те башни называются – терема.

– Неужели никуда не выходят? – тряхнув головой, усомнился мальчишка.

Его ушлая собеседница повела плечиком, так, что сквозь небрежно заштопанный лиф платья показалась соблазнительно упругая грудь:

– Ну, разве что в церковь. И то – муж или отец за женщинами и девами строго следят, и с молодыми людьми разговаривать не позволяют.

– А балы? Ассамблеи?

– Ой, что ты! Нет ничего такого там. Жизнь русской женщины скучна и неинтересна.

– Зато у тебя, наверное, жизнь интересная? – неожиданно улыбнулся Марвин.

– Издеваешься? – девушка дернулась. – Я ведь тоже сейчас взаперти. Пленница! Слушай… я грязная вся – а тут где-то неподалеку ручей.

– Тут и озеро есть. Только мы туда не пойдем.

– Но почему? Почему же?

– Да потому что глаза мне из-за тебя выколют, поняла?!

Выкрикнув, парнишка рассерженно вскочил на ноги, намереваясь уйти, даже, скорей, убежать… однако не тут-то было! Марта тут же схватила его за локоть – упускать Марвина она явно не собиралась.

– Да мы же не вдвоем пойдем… Кто тут еще есть-то?

– Еще Марк, из Бремена…

– Эй, Марк из Бремена! – девчонка тоже вскочила, замахала рукой, закричала со всем возможным весельем. – Где ты тут есть-то? А ну, покажись!

– Ну, вот он я… – из-за угла показалась круглая физиономия этакого увальня, правда, не толстого, а, скорее, рыхлого, фигурой похожего на только что взошедшее тесто.

– Помыться, говоришь? Ну-ну…

В озеро пленницу не пустили, привели к ручью. Внимательно осмотрев местность, Марк хмыкнул и махнул рукой:

– Вот тут и мойся, ага. А мы рядом, в кусточках.

Не широк оказался ручей и не глубок – по колено всего-то. Не бросишься, не поплывешь, не сбежишь… да и холодновато! Пусть и сентябрь, да нынче и лета толком не было, все дожди да дожди, такой уж выдался год.

Скинув башмаки, Марта приподняла рваный подол, да, попробовав ногою воду, невольно взвизгнула – и впрямь холодновато. В тот же миг из зарослей выскочили оба стража:

Обернувшись, девушка презрительно усмехнулась:

– Ничего! Водичка уж больно студеная.

– Не хочешь – не мойся.

– Да ладно уж теперь… чего ж.

Марвин и Марк между тем расположились в малиннике поудобней, меж кустиками, усевшись прямо в траву.

– Как думаешь, не сбежит? – достав из котомочки краюшку хлеба, увалень разломил ее пополам и протянул Марвину. – На, угощайся.

– Спасибо, – улыбнулся мальчишка, впиваясь в нежданный подарок зубами. – Вкусен хлебушек-то, ага…

– Ешь, не жалко! – Марк хохотнул и, зябко обхватив себя руками за плечи, промолвил… так, между прочим: – А девка-то, кажется, ничего себе – добрая.

– Говорят, эта добрая в Нарве тьму народа заколдовала, – быстро дожевав хлебушек, настороженно отозвался подросток. – Сам Капитан рассказывал.

– Мало ли что рассказывал, – увалень тихонько засмеялся, достав из котомки плетеную фляжку. – Не похожа она на ведьму, правду тебе говорю. Уж ведьм-то я повидал, ага. А ведь когда-то при церковном суде работал.

– Палачом, что ли? – дернулся Марвин.

Марк тут же обиделся:

– Сам ты палач! Не палачом, а так вот, как сейчас – стражем.

Вытащив из фляжки пробку, разбойник приложился к узкому горлышку, сделав пару долгих глотков.

– Уфф… Хороша! Будешь?

– А что там у тебя?

– Медовушка… Да попробуй, чего ж!

– Ну… Добрый ты человек, Марк!

– А ты думал… Ну, как?

Осторожно хлебнув из переданной напарником баклажки, отрок тут же закашлялся, в светлых глазах его выступили слезы:

– Да уж, тебе, пожалуй, рановато!

Забрав фляжку, Марк ненадолго задумался, краем глаза посматривая на смутно видневшуюся меж кустами стройную девичью фигурку, а затем продолжил, хитровато склонив голову набок:

– Я вот ведьму от честной девушки сразу отличу. У всех ведьм всегда множество веснушек и родинок!

– Да ну, – отмахнулся Марвин. – Родинки и у меня есть. И веснушки…

– А вот мы сейчас у этой посмотрим! – убрав фляжку в мешок, увалень с неожиданным азартом потер руки. – Как думаешь, она разделась уже?

Подросток озадаченно кашлянул:

– Кх… Думаю, да. Хотя… вода-то в ручье и впрямь студеная. Наверное, только лицо помоет…

– Плохо ты знаешь ведьм! А ну-ка, давай глянем! В конце концов, мы присматривать за ней должны, а не медовуху трескать.

Вот с этим утверждением было не поспорить, и, отрывисто кивнув, Марвин тихонько поднялся на ноги… честно сказать, ему тоже хотелось посмотреть, очень хотелось…

– Мама дорогая! – раздвинув ветки, ахнул Марк. Ахнул и, тут же приложив палец к губам, понизил голос до шепота: – Смотри-смотри! Одна-ако…

Отрок ничего не сказал – лишь сглотнул слюну и неожиданно для себя самого покраснел – от шеи и до корней волос.

Да ведь было, на что посмотреть – ничего не скажешь! Голая пленница стояла в воде по щиколотку, спиной к парням и обмывала водой ноги… А вот нагнулась…

– Ого-о, – зашептал-застонал увалень. – Вот это… да-а…

Марвин толкнул его локтем:

– Тихо ты. Капитан нас за нее удавит.

– Это точно… а жаль!

Марта, конечно, слышала кое-что – прислушивалась специально. Услышала и приглушенные голоса, и легкий шум шагов… Подсматривают! Ну, что ж – пусть видят. Для того она сюда и пришла.

Ах… Выпрямившись, ушлая девчонка принялась обмывать водой восхитительную, манящую грудь, пупок, плоский животик… Добравшись до промежности, облизала губы языком и тихонько застонала, гадая, сколько же времени выдержат сие приятное мужскому глазу зрелище там, за кустами?

– Эй, ты там! Давай одевайся уже. Время!

– Да куда ж вы так спешите-то? Еще ж утро… – Ну, раз приказали…

Выйдя из воды, Марта не спеша натянула нижнюю юбку, а уж потом – выждав некоторое время и платье, башмачки же взяла в руки, пошла по траве босиком:

– Что, заждались, ага?

Парни ничего не ответили, лишь переглянулись да хмыкнули в унисон.

– Ой, вот травка хорошая! – резко остановилась дева. Нагнулась, сорвала какой-то лист, обернулась с улыбкою. – Как раз для тебя, Марвин. Как рука-то? Еще побаливает?

Делаем помпон из меха натурального. Помпон своими руками. Подробный мастер-класс.

Парнишка смущенно покусал губы:

– Да это… уже и не болит почти.

– Ничего. Еще вот это листочек привяжем. Вы в кости играете?

– Играем! – заулыбался Марк. – А ты?

– И я – обожаю! – пленница мечтательно прищурилась, мокрые локоны ее рассыпались по плечам водопадом. – Сыграем, как придем? А то как-то скучно.

– Так ты на что играть будешь? Что у тебя есть-то?

– Кроме рваного платья, пожалуй, и нет ничего, – со смехом призналась девчонка. – А играть буду на поцелуи… Ничего?

– Нам Капитан запретил тебя трогать, – грустно признался Марвин. – Узнает – убьет. А он ведь узна-а-а-ет…

– Не узнает, если вы не расскажете, – Марта вновь хохотнула. – Впрочем, вы меня трогать и не будете. Ведь я вас буду целовать, а не вы меня.

– А… Ну, это можно, – подумав, радостно согласился увалень. – Это ничего, коли так… Правда, Марвин?

Пленница нарочно проигрывала и перецеловала обоих стражей по многу раз. С каждым разом поцелуи ее становились все глубже, дольше и горячее… так, что, если бы не раздавшийся за воротами стук копыт, еще не известно, во что бы все это все вылилось, несмотря на все запреты атамана.

– Ой! Скачет кто-то!

Отрок едва успел отпрянуть от пленницы, как у ворот загарцевали вернувшиеся лиходеи:

– Эй, открывай! А ну, живо! Спите там, что ли?

На этот раз в шайке оказались двое раненых, а трое вообще не вернулись, их, как видно, убили или захватили в плен.

– Я могу перевязать! – тут же предложила Марта.

– Без тебя обойдемся! – Лихой Сом недобро осклабился, но, подумав, махнул рукой. – Черт с тобой, помогай. Перевязывай. Правда, у нас, наверное, нечем.

– Ну, рубахи-то запасные у кого-нибудь есть?

Нашлись рубахи, тут же их и порвали на бинты. Пленница перевязывала раненых весело, с улыбкой, подбадривала и для каждого находила доброе слово.

– Ишь ты! – переглядываясь, шутили разбойники. – Так бы и нас ранили б… ничего!

Атаман нынче ужинал отдельно от всех, уединившись с двумя наиболее близкими сподвижниками – теми еще висельниками! – в дальнем крыле дома. Наверное, что-то важное обсуждал, держал от остальных в секрете. А что еще можно было тайно обсуждать, как не денежные дела?

– Там, за яблонями, травка растет… для ран полезная. Я нарву быстренько?

– Давай. Смотри, на часового не напорись.

Пробежав через весь двор к дальнему крылу мызы, Марта склонилась в зарослях, якобы высматривая нужную травку. Сама же прислушалась, благо все стекла в окнах дома были давно украдены вместе с самими рамами.

Приглушенные голоса слышались не совсем четко, но все же кое-что можно было разобрать, и пленница навострила уши.

– …на Эзель очень просто добраться, Капитан. Очень-очень просто. И нам вовсе не нужен корабль. Говорю же – только несколько рыбацких лодок.

Эзель! – ахнула про себя девчонка. Так вот он – и остров!

– Ты забываешь, Юхан, там шведы! Солдаты и корабли. На лодках мы далеко не уйдем!

– Но… надо просто быть осторожней. Не попадаться солдатам на глаза.

– Не попадаться? Дьявол тебя разрази! Так ведь – остров.

– Да, остров. Но – большой. Огромный! Там есть, где спрятаться, уверяю вас. Ежели что – выждем.

– Ладно… – глуховатый надтреснутый голос, похоже, принадлежал атаману. – Карта у нас, слава богу, есть!

Карта! Эзель! Сокровища! Марта азартно улыбнулась – ну, точно – похищенная казна «черноголовых» – там! Осталось лишь ее взять.

– Завтра еще пошалим, подыщем еды… а на следующий день, с утра, двинем на север.

– А на заливе – шведы, – Лихой Сом неожиданно расхохотался. – Как говорят русские – нам что хрен, что редька!

– Говорю, что те, что другие – повесят.

– Это уж точно… лучше ни с кем из ратных людей не встречаться.

– Потому и пойдем – лесом. Если завтра не раздобудем корабль.

– Ох, господи… Где ж мы его раздобудем-то? Да, еще спрошу – а что с девкой?

Подобравшись как можно ближе к окну, Марта затаила дыхание.

– Не нравится мне она, Капитан! Наглая такая и глазищами так и шныряет.

– О девке не беспокойтесь, – хмыкнул атаман. – Завтра ее вам отдам. Делайте с ней, что хотите, а потом закопайте. В походе она нам не нужна.

– О! Вот это правильно, капитан! Вот это дело!

Марта отошла тихой сапой. Особенно сильно она не тревожилась, понимала, что в живых ее все равно не оставят, рано или поздно – убьют. Пора было бежать, тем более кое-что о сокровищах она все же узнала. Эзель! Остров Эзель. Еще… есть какая-то карта, а, кроме того, еще имеются сокровища русского царя – и они где-то здесь, совсем рядом. Скорее всего, Лихой Сом прячет их где-то в лесу… или даже здесь, в саду, среди яблонь. Хотя… а, впрочем, почему в саду? Их ведь не так и много, сокровищ – уж сколько разбойник сумел унести. Тем более, можно предположить, что часть царских сокровищ уже потрачена, не так уж и много их и осталось, наверняка – самое ценное.

При себе! Черный Тоомас держит их при себе! Надо искать… искать надо… Тем более времени-то осталось мало – дела складываются так, что нужно поскорее бежать, а то и впрямь – не сносить головы. Однако… не с пустыми же руками бежать!

Думай, Марта, думай! Где можно хранить сокровища, да так, чтоб, по возможности, с ними не расставаться? В котомке, в переметной суме? Нет, это все не то – слишком приметно, явно. Должно быть что-то другое… Что всегда носит с собой Лихой Сом? Хм… Ну уж не переметную суму – точно. Пистолеты, абордажную саблю… Кафтан… Длиннополый темно-зеленый кафтан доброго немецкого сукна, какие обычно носят средней руки торговцы. Да, так! Разбойник почти никогда этот кафтан не снимает, а бывает, даже в нем и спит… Вот как сейчас, к примеру…

Правда, вот незадача, в эту ночь атаман пленницу к себе не позвал! Разбойная рожа на входе так и заявила – пускать не велено!

– А… а где же мне тогда спать? – возмутилась Марта.

– Да где хочешь? Вон, хоть с ним… – страж кивнул на подошедшего Иво и приказным тоном потребовал «прибрать девку до утра».

– А утром? – опустив веки, негромко уточнил предатель.

– А утром Капитан скажет, что с нею делать.

Пролетело холодное лето, уже наступил сентябрь, деревья и кустарники постепенно окрашивались золотом и багрянцем, первые птичьи стаи потянулись к югу, и в небесной просини ветер гнал серебристые паутинки. Между тем осада все продолжалась и конца-краю ей было не видно. По тем временам Рига имела великолепные укрепления – земляной вал, рвы, башни и бастионы; русская артиллерия наносила всему этому весьма малый урон.

Осень наступила рано, оказавшись столь же холодной, как и лето, почти каждый день шли дожди, дороги раскисли, что затрудняло подвоз продовольствия и боеприпасов русскому войску. Массовый характер приняли измены офицеров, особенно – немцев, не желавших воевать против своих братьев по вере – рижских протестантов. Самое же главное, воеводам Алексея Михайловича так и не удалось блокировать город с моря, а без этого вся затея с осадой выглядела, мягко говоря, странно, и Бутурлин недоуменно гадал – почему государь затягивает штурм?

Может быть, к тому имелись какие-то объективные причины – недоверие к иностранным офицерам, истощение запасов пороха и ядер или что-нибудь еще – бог весть. Как бы то ни было, однако время, назначенное для решительного штурма, прошло, а никаких наступательных действий русские войска так и не предпринимали. Выжидали? Чего?

Никита Петрович покачал головой и, подогнав лошадь, поплотнее закутался в плащ. Он возвращался из Рижского замка, где только что имел беседу с генералом Магнусом Делагарди относительно наилучшего использования ополченцев. Генерал откровенно ругался на местных бюргеров, называл их «бессовестными скотами, думающими лишь о своей мошне». Бутурлин осторожно заметил, что купцы – все такие, простолюдины – что с них взять? Естественно, простолюдин, каким бы богатым он ни был, все равно будет думать только о себе и в последнюю очередь – об Отечестве, ибо Отечество торговца – деньги и только деньги, именно так риттер фон Эльсер и выразился.

– Наверное, вы и правы, майор, – могущественный генерал-губернатор Лифляндии и комендант Риги уныло качнул париком. В серых холодных глазах его неожиданно мелькнуло нечто хитровато-радостное, так, что Делагарди, не выдержав, тут же высказал вслух едва пришедшую мысль:

– Я их напугаю, Эрих! Напугаю всех этих чертовых толстосумов. Завтра… Нет, сегодня же выступлю в ратуше! Скажу, что возьму всех офицеров, все войска и уйду из Риги для защиты окружных мест! В городе же относительно безопасно, укрепления неприступны… Вот пусть господа обыватели их сами и защищают! Как думаете, майор, сработает моя хитрость?

– Не знаю, – Бутурлин развел руками.

– А я вот думаю – сработает! – хохотнул генерал. – Я думаю, уже вечером бюргеры дадут нам денег столько, сколько потребно для войска! Да, дадут. Никуда не денутся. Как вы говорите – простолюдины, они простолюдины и есть. Храбрость – доблесть благородных. Кстати, могу обрадовать – к нам идет подкрепление. Вспомогательный корпус генерала Дугласа! Пять тысяч солдат. Сытых, умелых, хорошо вооруженных. А? Как вам, майор?

– Действительно, хорошая новость, господин генерал.

Вот еще не хватало! Об отряде генерала Дугласа нужно было немедленно сообщить своим. Да-а… Как вот только это устроить? Хоть сейчас напрашивайся на очередную вылазку. Точнее сказать – на внеочередную.

– Нет, нет, пока никаких вылазок! – охладил его пыл комендант. – Дождемся подкрепления и уж тогда… Не думайте, Эрих, я очень ценю и уважаю вашу храбрость. Но… не сейчас. Поберегите себя. Такие доблестные офицеры, как вы, очень нужны Швеции! Особенно в столь суровое время. У меня есть для вас иное задание. Сейчас же отправитесь в порт!

– Да-да, именно туда, майор. Встретите эскадру транспортных судов. Да-да, что вы так смотрите? Они уже на подходе – прибыло посыльное судно. Изучите все судовые росписи – кто чего и сколько привез. Обо всем мне доложите вечером. Приказ понятен?

– Понятен, господин генерал. Разрешите исполнять?

Вот этот приказ и исполнял сейчас Никита Петрович. Точнее, пока еще не исполнял, а лишь приступил к исполнению. Свернув от резиденции генерал-губернатора к набережной, лоцман невольно отвернулся – налетевший с Двины-Даугавы ветер швырнул холодные брызги прямо в лицо.

Обернувшись, Бутурлин вдруг прищурил глаза, заметив следующего за ними всадника. Да, да, неизвестный следовал именно за майором, однако не нагонял. Может, это посыльный от коменданта? Господин Делагарди забыл о чем-то предупредить? Может быть, и так… тогда почему всадник не догоняет? Остановился Бутурлин – остановился и преследователь… даже как-то затаился между домами, словно бы не хотел, чтобы Никита Петрович его заметил.

Интере-есно… Кто же это такой?

Подогнав коня, бравый майор понесся прямо по набережной, а затем резко свернул в проулок… И тут же услыхал топот копыт! Преследователь пронесся мимо… и озадаченно закружил возле торговой пристани. Значит, и впрямь не почудилось… За ним, за Никитой, ехал неведомый черт! Присматривал, следил… Соглядатай! Но чей? Что, Делагарди все ж таки не доверял начальнику ополчения? Или кто-то из генералов действовал на свой страх и риск, без уведомления высокого начальства? Интере-е-есно…

Ага, вот! Поворотил коня… Скачет обратно… Сюда! Тут не уйдешь – узковато… Да и зачем?

Хмыкнув, Бутурлин спешился и, затаившись за углом, принялся ждать. Ожидание его не затянулось: как только неведомый соглядатай, свернув, показался в проулке, Никита Петрович набросился на него, словно тигр, вмиг стащив с лошади и бросив на мостовую.

– И кто вы такой, сударь? – Никита Петрович приставил шпагу к горлу поверженного незнакомца… и тут же закусил губу.

Не столь уж и незнакомым оказался сей молодой человек – тощий и несколько сутуловатый парень из ополчения, с вытянутым скуластым лицом и светло-рыжею шевелюрой. Тот самый, что так странно вел себя во время последней вылазки… Хотя нет, вовсе не странно! Это он тогда скрывался там, в кустах возле развалин! Ясно – следил за майором, именно что следил! Как же его звать-то? Кристиан, кажется… Да – Кристиан.

– Ну, здравствуй, Кристиан, – не убирая шпаги, Бутурлин недобро прищурился. – И что ты меня преследуешь? Кто приказал?

– Что вы, господин майор! Вам показалось! Я просто ехал по своим делам.

На левой щеке парня, около носа, виднелась небольшая родинка – ну, точно, не обознался.

– По своим делам, говоришь?

С набережной вдруг послышались голоса и четкий строевой шаг – как видно, шли на развод солдаты.

Соглядатай дернулся, закричал… И Бутурлин вынужден был тут же проткнуть его горло! Парень тут же заткнулся, захрипел, на губах его показалась кровавае пена… Дабы бедолага не мучился, Никита Петрович тотчас же нанес еще ему один удар – молниеносный укол в сердце.

Жаль парня… Однако, увы, поступить сейчас по-иному было бы невозможно. В конце концов – война, а на войне убивают. Тем более этот парень – враг.

Осторожно выглянув из-за угла, Никита Петрович прикинул, как бы избавиться от трупа – оттащить на набережную да скинуть в воду? Нет, слишком людно. Во-он, сколько кораблей – а там вахтенные матросы, народ приметливый, глазастый… Да и зачем прятать тело? Пусть себе лежит… только обобрать, будто бы парня убили разбойники, с целью добычи. А что? В порту-то? Запросто!

Отогнав коня – пусть себе скачет, лоцман так и сделал: быстро обыскав труп, забрал себе пять серебряных рискдалеров и немного медной мелочи, а за пазухой убитого парня оказалась свернутая вчетверо грамота с красной печатью и подписью генерал-майора Хорна – мандат! Именно Хорн занимался в Риге вражескими шпионами… Однако занялся и Никитой! Что-то почувствовал? Узнал? Если так, надо немедленно уходить – генерал-майор Хорн – человек серьезный, и этот вот несчастный парень – наверняка не в одиночку следил за лоцманом. Есть еще кто-то, есть! Так что – уходить? Да кабы начали штурм – так тогда бы… Сейчас же Никита Петрович куда нужнее здесь, в Риге! Вон сколько важнейших сведений он узнал только за сегодняшнее утро. Надо все немедленно передать… Только осторожно, очень осторожно…

– Эй! Ты что тут делаешь, а?

Резко повернувшись, Бутурлин выхватил шпагу…

– Вот только не надо бояться меня, девочка! Хочешь, я буду звать тебя, как и прежде – моя госпожа?

Красавец Иво скривил губы в усмешке и грубо схватил Марту за руку. Девушка невольно отпрянула – слишком уж наглым ей показался напор – однако предатель тут же применил силу…

Пленница сверкнула глазами:

– Будешь упираться, будет еще больнее, – недобро ухмыляясь, пообещал Иво. Усмехнувшись, он тряхнул пышной, золотисто-соломенной шевелюрой – писаный красавец с каменным сердцем и черной душой. – Я что, тебе не нравлюсь? Ты не хочешь быть со мной? Или… распоряжения нашего атамана тебе не указ?

– Черт с тобой, – сплюнув, девушка затравленно осмотрелась. Убежать? Поймают, хоть и темновато уже – так это и плохо, разбойники выставили охрану, а местность кругом незнакомая. Поймают враз. Да и рановато еще бежать-то, еще не все дела сделаны!

В конце концов, что такого случилось-то? Марта невольно хмыкнула – ну, отдал ее атаман своим шакалам, эка невидаль. Да, неприятно, но… Пока из шакалов нарисовался только один – этот вот красавчик, бывший слуга. Действительно ведь – красавчик, этакий златокудрый фавн с чувственными голубыми глазами. С таким и без всякого насилия можно, чего уж…

– Ну, пошли, что встал? – натянув на лицо улыбку, бросила пленница. – Да пусти ты, не сбегу. Веди уже! Или мы что – прямо здесь будем? Так холодновато уже, да и дождик.

Действительно, нынче с самого утра накрапывал нудный осенний дождь, дорожки в саду раскисли, кругом стало неуютно – сыро и холодно. Что и говорить – осень, сентябрь. Впрочем, в этом году и лето выдалось ничуть не лучше.

– А вон амбар, видишь? – кивком головы Иво указал куда-то в конец сада.

Темнело уже, но все же пленница смогла рассмотреть приземистое строение с большой двустворчатой дверью, скорей даже – воротами, с ведущим к ним деревянным пандусом, по которому, как видно, удобно было бы подъезжать на телеге, возить снопы или мешки…

– Так это не амбар, – усмехнулась девушка. – Это – рига. Там, поди, и печь есть?

– Есть! – красавчик подтвердил с неожиданной радостью. – И дров немножко имеется. Сейчас затопим – тепло будет, ага…

Марта вдруг оглянулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Ну, да – у самых ворот маячила небольшая фигурка с кадкой в руках – Марвин. Бедолагу, видать, отправили за водой.

Выражения лица юного разбойника пленница не рассмотрела – темновато – однако же не сомневалась в том, что оно было не очень-то радостным… в отличие от того же Иво! Тот-то веселья не скрывал, потирал руки…

Распахнув ворота, красавчик вытащил откуда-то огарок свечи – видать, заранее припасенный – и огниво. Клацнул, ловко выбивая искру… затлела солома, занялась оранжевым пламенем, от нее уж загорелась свеча…

– Не так уж тут и холодно, – поставив свечу на небольшую глинобитную печку для сушки снопов, бывший слуга осклабился и грубо схватил Марту за плечо. – Ну, чего ждешь? Раздевайся! Или хочешь, чтоб я…

Что-то очень недоброе промелькнуло в чувственных глазах Иво, пленница даже на миг испугалась – это не было обычной похотью, нет, тут что-то другое…

Медленно сбросив платье, Марта встала у печки, обняв себя за плечи. Было холодновато, и все плечи ее покрылись пупырышками «гусиной» кожи… Несколько настораживало, что никакого ложа, подходящего для любовных утех, в заброшенной риге что-то не наблюдалось, если не считать небольшой кучи соломы в дальнем углу. Да, рядом с печкой еще стояли старые козлы для пилки дров, валялись какие-то доски, поленья, грабли, еще черт-те что…

– Сюда иди, – прищурясь, негромко поманил предатель. – Ложись…

– Что, прямо на козлы? Я тебе что – дрова, что ли?

Девушка возмущенно сверкнула глазами… и в тот же миг получила смачный удар в скулу! Красавчик ударил ее кулаком, ударил умело и сильно, так, что несчастная пленница, упав на земляной пол, потеряла сознание… а очнулась уже привязанной к козлам!

– Эй! – девушка испуганно дернулась, чувствуя, как немеет скула. – Ты что задумал? Я… я закричу!

– Кричи, – проверив крепость веревок, Иво равнодушно повел плечом. – Тогда вместо одного меня получишь всю шайку. Хочешь? Пожалуйста, зови.

Что ж, в его словах определенно имелся резон, и Марта это хорошо понимала. Действительно, так все и будет… Не сегодня, так завтра. Надо что-то решать… Быть может, расположить к себе этого красавца? Правда, он как-то странно себя ведет.

В самом деле, вместо того, чтобы накинуться на обнаженную красотку с неистовой страстью изголодавшегося льва, предатель вдруг вытащил из-за пояса нож…

Марта похолодела и дернулась: неужто зарежет? За что? Пожалуй, пора кричать…

– Боишься? – неожиданно рассмеялся бывший слуга. – Зря. Ты знаешь, как я метаю ножи? Сейчас увидишь, ага…

Отойдя к дверям на десяток шагов, Иво тут же повернулся и почти без замаха метнул клинок… воткнувшийся в козлы рядом с ухом пленницы. Совсем-совсем рядом!

– Ой… – испуганно вскрикнула девушка.

Вытащив нож, предатель захохотал и, сделав еще несколько столь же метких бросков, наконец-то приступил к главному – погладив пленницу по животу, потискал грудь…

– Ну… – Марта выгнулась, томно облизывая губы. – Ну, давай же, давай…

Сейчас вся ее надежда была на обаяние, на то, чтобы влюбить разбойника в себя, сделать послушным, мягким… хотя бы на какое-то время…

Ничего не выходило. Иво даже штаны не снимал! Да и под гульфиком у него ничего такого не напрягалось – Марта следила… Неужто Иво… красавчик Иво… как мужчина не может ничего вообще? Тогда зачем позвал?

Дальше становилось все только хуже, словно в кошмарном сне! Снова вытащив нож, новоявленный разбойник принялся гладить холодным лезвием нежную девичью кожу и настолько увлекся, что даже немного порезал… неглубоко, под грудью, но кровь потекла, и пленница снова вскрикнула… И опять нарвалась на удар!

В глазах, в голове разорвались разноцветные искры, и все померкло…

Правда, на этот раз Марта очнулась куда быстрее, совсем недолго пробыв в забытье. Очнулась, открыла глаза…

Предатель стоял к ней спиною, глядя на кого-то там, у дверей… Марвин! Там стоял Марвин… Эх, глупый мальчишка… Зря ты сюда пришел, зря!

– Зря ты сюда пришел, малец, – Иво неожиданно повторил мысли Марты. – Ой, зря!

– Не вздумай убивать ее! – громко предупредил отрок. – Она… она – не только тебе.

– Ишь ты, – красавчик расхохотался и, подбросив на ладони нож, неожиданно подмигнул Марвину. – Хочешь ее? Так бери. Вот прямо сейчас, здесь…

Мальчишка озадаченно заморгал:

– А я за вами смотреть буду! Вдруг да она от тебя вырвется, убежит?

– Да ты содомит! – возмутился было мальчишка… но тут же замолк, наткнувшись на умоляющий взгляд пленницы.

Марта моргала, кривила губы, шевелила бровями, даже дернула головой – как могла, просила – соглашайся же, дурачок, соглашайся!

– Впрочем, как хочешь… – недобро закусив губу, Иво взял нож за лезвие… напрягся, готовясь метнуть…

– Согласен… – углядев, наконец, все ухищрения пленницы, Марвин поспешно кивнул и тут же подбежал к козлам…

Похлопав парнишку по спине, предатель отошел в сторону… Марвин же озадаченно облизал губы… застыл…

– Ну, поцелуй же ее для начала! – с глумливым хохотом посоветовал красавчик.

Марта коротко кивнула – давай!

Смущенно оглянувшись, подросток, наконец, склонился над девушкой…

– Ляг на меня… – прошептала Марта. – И развяжи мне руки… только незаметно, ага…

– О чем это вы там шепчетесь? – поигрывая ножом, грозно осведомился предатель. Сдвинув брови, ухмыльнулся: – А, впрочем – милуйтесь! И ты, малец, быстрей переходи к делу. Ну! Я сказал – быстрее!

Между тем Марвин уже нащупал связывающие девчонку путы – освоб

одил одну руку, затем – другую… Марта тоже не теряла времени даром, усмотрев среди валявшегося под козлами хлама – старые ржавые вилы с обломанным зубцом.

– Ну, давай же! – подходя ближе, выкрикнул Иво… и тут же злобно присвистнул, подскочил, схватив парнишку за шиворот. – Кто тебе разрешил ее развязать, тля?!

В тот же миг отброшенный в ярости Марвин полетел к дверям, ударившись головой о старые доски. В руках предателя сверкнул нож… мускулы напряглись, на губах заиграла ухмылка…

– Так умри же, тля! Умри…

Нож выпал из ослабевшей руки. Старые вилы воткнулись прямо в спину предателю… Красавчик захрипел и тяжело повалился на пол, лицом вниз.

– Бежим! – одеваясь, быстро бросила Марта. – Нечего нам с тобой тут больше делать. Бежим!

Марвин в ужасе склонился над телом предателя, прислушался…

– И слава богу! Уходим.

Ночная тьма снаружи оказалась вовсе не такой уж кромешной, дождь кончился, и сквозь разрывы облаков холодно мерцали звезды. Призрачный лунный свет лился на землю, отражался в лужах, серебрился в мокрых листьях, еще не успевших облететь.

Скрипнула тяжелая створка. Первой вынырнув из риги, Марта оглянулась и вдруг заметила алебарду, прислоненную у самых ворот.

– Это моя, – выглянув наружу, пояснил Марвин. – Я нынче несу караул.

– Нет, еще двое… но они дальше – в лесу, возле дороги… Здесь, на мызе – один я.

– Так это славно! – прошептав, девчонка прислушалась. Вроде бы все было тихо – никто Иво не хватился… Интересно знать, почему?

– Почему разбойники не накинулись на меня скопом? – осматриваясь, протянула пленница. – Почему – один красавчик… и все…

– Ты – ему награда, – Марвин взял в руки алебарду. – Только ему – до утра. Иво нашел корабль…

– Ах, вон оно что! Слышала я про корабль… – опустив ресницы, промолвила Марта. Для нее теперь было главное – окончательно перетащить на свою сторону этого местного парнишку, закрепить его за собой… чтоб соглашался на всё!

– И про Эзель слышала…

По тому, как сверкнули глаза мальчишки, хитрая девушка тут же смекнула, что действует верно. Только вот надо чуть побыстрей – еще одно важное дело поскорее успеть провернуть.

– Да, про Эзель… – Марта покусала губы. – И про тебя!

Последнюю часть фразы девчонка произнесла словно бы нехотя, но Марвин сразу насторожился:

– Да! Они знают, что ты знаешь… Знаешь про сокровища!

– Но я же случайно!

– Тсс! – поспешно закрыв рот вскрикнувшему парнишке ладонью, Марта опасливо осмотрелась. Нет, вроде все так же тихо, спокойно…

– Я… я и не думал, что меня кто-то видел… – между тем продолжал отрок. – Да и случайно все вышло…

– Только они не думают, что случайно… – пленница едва успела спрятать довольную улыбку, вот-вот готовую сорваться с губ. Еще бы – она – совершенно случайно – попала в точку! Впрочем, не так уж и случайно – все же эта юная, но не по годам мудрая девушка неплохо знала жизнь.

– Они сговорились тебя убить, Марвин! За то, что ты узнал их тайну!

– Но я же не хотел, я…

– Какая теперь разница? Но… ты не думай – со мной не пропадешь! – прошептав, девчонка покровительственно похлопала отрока по плечу. – Пойдем-ка… поможешь мне кое в чем…

– Помочь? Ах, ну да… я согласен… Только вот мне кажется – надо поскорей убираться отсюда…

– Не сомневайся, мы так и поступим. Только прежде сладим одно важное дело. Капитан ночует где всегда?

Выбитое окно угрюмо чернело сразу же за кустами. Оставив Марвина на стреме, пленница подтянулась на руках и заглянула в комнату… В углу, на соломенном тюфяке, раскинув руки, храпел Лихой Сом… которого хотелось тут же убить! Придушить или заколоть собственным кинжалом. Марта так бы и сделала – да побоялась шума – Лихой Сом был не из тех, с кем проходят подобные штуки. Тем более что главная цель оказалась совсем-совсем рядом, в буквальном смысле – достать рукой! Ну, не рукой, так палкой – длинный купеческий кафтан разбойничьего атамана валялся почти у самого окна.

– Марвин, а ну-ка, дай сюда алебарду, – обернувшись, азартно шепнула девчонка.

У парня округлились глаза:

– Нет, я еще с ума не сошла… Да дай ты уже! Ага… Вот так… потихоньку…

Миг – и вожделенный кафтан оказался в руках пленницы!

Еще миг, и из-под распоротой прихваченным из риги ножом подкладки показалось нечто… небольшое, с руку… какая-то дощечка…

– Ух ты! Золото! – ахнул мальчишка.

– Тсс! Это икона. Я видела такие у русских.

– Да тут и драгоценные камни…

– Ага-а… Вот что! Иголка с ниткой есть?

Жемчужно-серые глаза Марты светились от предчувствия жуткой аферы…

– Иголка с ниткой всегда со мной, – похвалился Марвин, он вообще бы парнем аккуратным. – Вот, за полою… Тебе платье зашить? На!

– Ага… платье… Делать мне сейчас больше нечего… – девчонка облизала пересохшие губы. – Вот что! Ну-ка метнись в ригу и поищи там обрезок доски… примерно подходящий по размеру. Там много валялось, я видела.

Нужный обрезок сыскался быстро, и столь же быстро Марта зашила его под подкладку разбойничьего кафтана, который тут же вернула владельцу, с осторожностью закинув в окно.

– Ну, вот, – подмигнув напарнику, девушка весело улыбнулась. – Теперь если они станут нас искать – так не слишком ретиво. Пока… По крайней мере, фора у нас есть! Ну, что, уходим?

– Наконец-то! – с облегчением бросил Марвин. – Только, боюсь, мы не сможем прихватить лошадей – их охраняют.

– И не нужно, – старательно пряча иконку, Марта фыркнула. – Прогуляемся и пешком. Думаю, здесь не так уж и далеко до моря.

– Нет-нет, не очень далеко.

– Господин майор! – двое парней с алебардами переглянулись, не то чтобы очень уж удивленно, но так – как будто бы встретили доброго знакомого.

– Ланс! Йозеф! – присмотревшись, Бутурлин узнал своих ополченцев, Игнвара Брамса, розовощекого толстяка пивовара, и его всегдашнего напарника и дружка – сутулого портняжку Йозефа Ланса.

– А вы чего здесь?

– Так, по вашему же приказу – патрулируем!

– А вы не у ворот Святого Якобы должны быть? – убрав шпагу в ножны, задумчиво промолвил риттер.

Тощий Ланс тут же кивнул, еще более сутулясь:

– Там и должны были… Только нас дежурный офицер в порт отправил. Говорит, у ворот народу и так порядком, а в порт корабли каждый день, пьянки да драки.

– Про драки это ты правильно сказал, – Никита Петрович наконец-то сделал шаг в сторону и указал на убитого. – Вон… уже какая-то сволота нашего ополченца убила! Небось, в драке…

– Ого! – удивленно присвистнул толстяк Ингвар. – То-то я и говорю – тут, в подворотне, шум какой-то. А Йозеф мне – послышалось, послышалось…

– И вовсе я ничего такого не говорил, – бравый портняжка обиженно скривил губы. – Я, господин майор, наоборот даже…

– Это очень хорошо, что вы здесь! – склонившись над трупом, Бутурлин зябко потер руки. – Знаете его?

Парни дружно подошли ближе:

– Это же… это же Кристиан! – розовощекий Брамс почесал чисто выбритый подбородок.

– Ну да, он, – меланхолично согласился портняжка. – Приказчиком был… кажется, у «черноголовых». А потом его оттуда за что-то выперли. Темное дело! Может, отомстили?

– Ой, да кому он нужен-то? – Брамс хохотнул с некоторым цинизмом. – Говорят, этот бедолага еще в кости поигрывал… да не совсем честно. Вот его и…

– Ну, вот что, хватит болтать! – деловито приказал «риттер фон Эльсер». – Тащите его в мертвецкую… ну, туда, к пятом батальону…

– Да мы знаем, господин майор.

– Очень хорошо, что знаете. Исполняйте!

Парни подхватили тело…

– Господин майор… а в рапорте что писать? – обернувшись, вдруг спохватился Йозеф. – Дежурный офицер… он ведь потребует…

– Пишите, что сами нашли… случайно, – подумав, бросил риттер. – Меня не указывайте. Не хочу, чтоб думали, будто по портовым кабакам шляюсь.

– Понятно, господин майор! – бросив труп, пивовар браво выпятил грудь и приложил руку к сердцу. – Можете не сомневаться, мы – могила! Верно, приятель?

Могила-то могила… В своих ополченцах майор не сомневался. Только вот и начальник местного сыска генерал-майор Густав Хорн тоже не пальцем деланный! Если он послал соглядатая за кем-то следить и этот соглядатай вдруг был найден убитым – это наводило на совершенно неприятные для Бутурлина мысли. Как скоро весть об убитом дойдет до Хорна? Вероятно, уже завтра… Да, пока патрульные напишут рапорт, доложат – к концу смены… А утром уже – да. И какие выводы будут сделаны? Время-то военное, на месте генерал-майора можно бы и провести превентивный арест, посадив подозреваемого – фальшивого риттера фон Эльсера – под замок, просто так, на всякий случай. Наверняка Хорн именно так и поступит, и начнет производить дознание – а там уж все методы хороши.

Уходить! Давно пора уходить, тем более не сегодня-завтра русские воска все же пойдут на штурм. Пойдут, пойдут – никуда не денутся! Да, к вечеру надо доложить господину коменданту о судовой росписи посыльного корабля – посмотреть, проверить. Шведы ждали подкреплений, и судовая роспись – это как раз то, что нужно! Достаточно ценные сведения, очень даже пригодятся для штурма. Значит, проверить… и уйти с первой же вылазкой!

Дернув шеей, Никита Петрович нервно покусал губы и решительно зашагал к причалам. Пробившееся сквозь облака солнце золотило верхушки корабельных мачт, на отходящих судах матросы поднимали паруса. Глянув на них, Никита Петрович невольно усмехнулся, он давно уже, еще с Ниена, еще издали определял, кому принадлежит корабль. По цвету парусов – запросто. Если светло-коричневые, как вон у той шебеки – это англичане. В Англии паруса – льняные, либо с примесью пеньки… А этот вот флейт – определенно голландский… или французский – они парусину отбеливают, и получается такой цвет – грязно-белый. А вот эта… Хм…

Прикрыв глаза рукой от выглянувшего солнца, Бутурлин с удивлением наблюдал очень красивое, швартующееся к дальнему пирсу, судно – трехмачтовый пинас, с плоской, словно обрубленной топором, кормою, выкрашенной в синий цвет и украшенной золоченой резьбою – всякие наяды, дриады, русалки… Сразу под окнами капитанской каюты (или офицерского салона, они точно такие же – красивые и большие) было тщательно выписано название корабля – «Пестрая медуза». Написано было по-шведски, да и кормовой флаг – золотой крест на синем фоне – и вымпел с тремя золотыми коронами на бизани – не заставлял сомневаться в принадлежности пинаса… Однако вот паруса… Для корабля, бороздящего северные моря, паруса выглядели странно! Очень странно – грязно-желтые! Так делали испанцы и португальцы – специально вымачивали паруса в красители, чтоб не гнили на жарком юге…

Ну да, судя по парусам, эта «Пестрая медуза» явно явилась откуда-то с далекого юга… Почему не в Стокгольм? Почему в Ригу? Впрочем, может быть, пинас и заходил в Стокгольм, а уже оттуда…

Все же Никита Петрович был заинтригован. Тем более что посыльное судно – юркая двухмачтовая шебека – виднелось уж совсем на дальнем краю. Как раз мимо «Пестрой медузы» идти… Заодно посидеть на террасе местной таверны, выпить кружечку пива… А по такой ветреной погоде не помешает и ром! Только не увлекаться, нет…

Заказав полштофа «настоящего ямайского» рома и яичницу с луком и салом, Бутурлин уселся за один из столиков, выставленных на улицу под навес. Ветра здесь почти совсем не чувствовалось, а вот солнышко припекало по-летнему, несмотря на то что – сентябрь, наверное, компенсировало за неудачное холодное лето. Не сказать, что жарко, но… хорошо! Да и вид на набережную, на корабли, открывался прекрасный. «Пеструю медузу» было прекрасно видно… Швартовалась она, похоже, уже давно… Вон уже матросики и паруса зарифовали, остался один блинд – на бушприте, – добрались и до него… Быстро все делали – господин майор еще яичницы не дождался, а с пинаса уже спустили сходни. Ну да, как же истосковавшимся по земле морякам да не заглянуть в ближайший портовый кабак? Не напиться, не снять дешевых портовых шлюх, не устроить хорошую потасовку?! Да так не бывает просто.

Кстати о шлюхах. Парочка ярко разнаряженных женщин вполне определенного пошиба уже продефилировали мимо невозмутимо потягивавшего ром Бутурлина. Прошли, окинули взглядом… хихикнули… Та, что слева, вроде бы – ничего, премиленькая. Стройненькая такая, волосы с рыжиной, а глаза – карие. Рыженькая, да… а под толстым слоем белил, вероятно – веснушки, ну да. Зря она их замазала, с веснушками было бы лучше…

Перехватив быстрый мужской взгляд, рыжуха без лишних слов уселась за столик рядом с Бутурлиным, а ее пышнотелая напомаженная напарница уже встречала самой широкой улыбкою идущих прямо к таверне моряков! Ага, тех самых, с только что пришвартовавшегося пинаса.

Завидев столь бравых пенителей морей, из таверны, как по команде, выскочило еще с полдюжины девушек такого же пошиба, что и первые две.

– Здорово, девоньки! – радостные крики послышались еще издали.

А уж когда морячки подошли…

– Эй, хозяин! Давай-ка сюда чего-нибудь сухопутного… Ну, вот… яичницу давай… С колбаской! Что еще у тебя есть?

– Гороховая похлебка, господа…

– Горох нам на корабле надоел! От самой Африки ели…

Ага, Африка! – услышав, Никита Петрович довольно качнул головою. Значит – с парусами-то он угадал. Да и что там гадать-то? Все ясно же, как божий день.

– Господин офицер не желает ли немного развлечься? – томно облизав губы, между тем спросила рыженькая. Да, определенно премиленькая, да… Личико тоненькое, можно даже сказать – аристократически-благородное… вздернутый носик, черные брови вразлет, пышные изогнутые реснички… блестящие карие глаза… Впрочем, не до нее сейчас! С «Медузой» все ясно – пришли из Африки, там у шведов какие-то поселения есть… Надо же – до Африки дотянулись! Длиннорукие, ага, мало им Невы.

– Всего-то один риксдалер, мой господин. Всего один.

– Яичницы хочешь? – взял положенную на скамью шляпу, усмехнулся Никита Петрович. – Увы, некогда тут с тобой. Дела.

Девчонка стрельнула глазками:

– Уже уходите? Жаль. Мне показалось, вы человек благородный.

– Так оно и есть, – надев шляпу, невольно усмехнулся майор. – Ты яичницу-то доедай… десяток яиц все-таки! Да еще сало…

– А мне – сейчас некогда… Как-нибудь ближе к вечеру, может быть…

– О, я буду ждать, господин!

Подмигнув девушке на прощанье, Никита Петрович вышел на набережную и, придерживая шляпу рукой, неспешно направился к посыльному судну, с коего сошел обратно на берег лишь часов через пять, слишком уж много оказалось бумаг, и все – важные. В судовых росписях подробно описывалось количество и качество груза – провиант и фураж, порох, ядра и свинец для отливки пуль, алебарды, палаши, пики. Все это Бутурлин тщательно переписывал для доклада командующему, что-то переспрашивал, уточнял, откровенно радуясь в душе – столь подробная информация, конечно же, вполне послужит и русскому войску! Послужит уже завтра – успеть бы только уйти.

Или… не уходить, еще «послужить» шведам, как и собирался совсем-совсем недавно, до встречи с соглядатаем.

Кристиан… приметный такой паренек… Эх, не надо было сразу пускать в дело клинок! Допросить бы… или просто поговорить. Коль он игрок, так, верно, до денег падкий. Вероятно, сговорились бы…

Впрочем, что уж теперь сетовать? Что сделано – то сделано, да…

Простившись с капитаном и его помощником по торговой части, именуемым почти во всех флотах малопонятным сухопутным крысам словом «карго», уважаемый господин майор охотно принял на ход воды чарочку пахучей можжевеловой водки и, отказавшись от прочих подарков, вальяжно сошел на берег.

К вечеру заметно похолодало, клонившееся к закату желтое солнце уже больше не грело, только светило, золотило лучами высокие шпили церквей. Росшие близ набережной деревья – клены и липы – уже роняли листву, медленно, но верно покрываясь пышными красками осени. Порыв налетевшего ветра едва не унес в Рижский залив шляпу господина майора, и тот, вовремя придержав ее, свернул к таверне.

Рыженькая выскочила на улицу сразу, Никита Петрович еще не успел и подойти. Подбежала, схватила за руку, едва не упав на колени! Миленькое личико юной портовой гетеры исказилось, губки дрожали, в карих очах стоял страх.

– Умоляю, возьмите меня, господин! – взмолилась девушка, размазывая по щекам слезы. – Скажите хозяину, что заплатили за меня на всю ночь… Ведь правда, три риксдалера для столь важного господина – не деньги…

– Подожди, – холодно перебил Бутурлин. – Какие три риксдалера? С утра еще был всего один.

– Так это с утра, – пушистые ресницы девушки дрогнули, – то совсем другое дело. А нынче вон, целый корабль пришел. Прямо из Африки! Теперь мы – по три…

– Так, – Никита Петрович покивал, совершенно не представляя, что хочет от него эта девица.

Нет – что хочет – это, в общем-то, никакой такой тайны не составляло, лоцмана волновало другое – почему именно он? Какая этой шалаве разница – с кем? Лишь бы платили…

– Ты что рыдаешь-то? Обидел кто?

– Нет, господин… Но… – девчонка огляделась вокруг с таком испугом, словно ее преследовали и вот-вот должны были догнать.

– Прямо из Африки, говоришь? – задумчиво протянул лоцман. – Что, это какой-то рижский купец?

Рыжуха дернула шеей:

– Нет, их корабль из Стокгольма. Они туда и шли… из этого… как его… Из Карлсборга, вот!

– Карлсборг? – удивился Никита Петрович. – Это где такой город?

– В Африке, господин. То место так и называют – «Золотой берег», потому что золота там куры не клюют! А еще – рабы. Их тоже можно продать и…

– Вот, видишь, уже и не плачешь, – неожиданно улыбнулся Бутурлин. – Африка так Африка… Интересно только, почему они в Стокгольм не зашли?

– Я знаю – почему, господин, – покусав губу, прошептала девчонка.

– И почему же? Ну, говори, говори…

Рыженькая сверкнула глазами:

– Господин… а вы не оставите меня?

– Да что ж такое-то! – всерьез рассердился господин майор. – Вот ведь времена настали – веселые девахи мимо пройти не дают.

– Они не пошли в Стокгольм… Потому что на корабле моровая язва! Да-да! Именно так, господин.

– Господин берет девушку? – откуда ни возьмись, взялись удалые молодцы, явно кабацкие служки.

– Да, – риттер фон Эльсер без раздумий протянул им три серебряные монеты. – Забираю на ночь и на весь завтрашний день.

– Удачно повеселиться, сударь!

– И вам не врать… Ну? Пошли, чего встала?

Рыженькая обрадованно кивнула и послушно зашагала позади.

– Рядом! – не оборачиваясь, словно собаке, скомандовал Никита Петрович. – Давай рассказывай всё. С чего ты взяла, что это – моровая язва?

– Я когда-то жила в Митаве. У нас она была… я помню. Я знаю, как выглядят больные… я помогала… Сильно болит голова, жар… иногда кашель. И язвы – страшные язвы, опухоли-бубоны под мышками и в паху…

Девчонка вздохнула и перекрестилась на шпиль церкви Святого Петра – там как раз благовестили к вечерне. Малиновый благовест тут же подхватили басовитые колокола собора, называемого местными – Дом, следом ударили колокола церкви Святого Якоба и многих других церквей. Колокольный звон плыл, разливался над Ригой, и в этом звоне слышались надежды, упорство и мужество, а еще – какая-то горечь и предчувствие неизбежной беды. Или последнее – это просто лоцману так показалось? В свете того, что он только что узнал.

– Они все заражены, весь их корабль, – негромко продолжала рыжая. – Еще там заразились, в Африке. Пока плыли, полкоманды умерло. Остальные сейчас здесь, гуляют… И не только в нашей таверне.

– Так надо сжечь этот чертов корабль! – от души гаркнул Бутурлин. Что такое моровая язва или чума – он хорошо знал, не прошло и года, как эта зараза прокатилась почти по всей Руси-матушке, дойдя даже до Москвы. Столицу охватил страх, многие бежали, разнося заразу по всей стране. Первыми подались в свои волости московские чины и придворные дворяне, за ними – кто побогаче, а уж потом – кто успел! Разбежались и все стрельцы, и приказные – на какое-то время не стало совсем никакой власти, одна только власть страха, чумы! Мертвые лежали рядами у церквей, и часто некому было хоронить. В одну могилу укладывали сразу несколько человек, болезнь быстро распространялась. По всей стране – безвластие! – начались грабежи и погромы, из тюрем массами бежали сидельцы, устраивая по пути настоящий ад. Собаки и свиньи бродили по домам, так как некому было их выгнать и запереть двери. Города, прежде кишевшие народом, обезлюдели, опустели деревни, вымерли и монахи в монастырях. Животные, домашний скот, свиньи, куры, лишившись хозяев, бродили, брошенные без присмотра, и большею частью погибли от голода и жажды, за неимением тех, кто бы смотрел за ними.

Опасаясь болезни, государь с семьей уехал в Калязин, в монастырь, там и оставался, оттуда и слал приказы. Перекрывались дороги, выезды из зараженных мест, однако же людей для организации таких застав не хватало: многие находились на войне, из оставшихся в тылу на такую службу соглашались далеко не все. Иногда заставы ставились таким образом, что лишали местных жителей доступа к полям и мельницам, обрекая их ещё и на голод. Наказы прекратить торговлю с заражёнными сёлами ставили целые вотчины под угрозу голодной смерти, которая казалась еще более страшной, чем смерть от чумы.

С недавней моровой язвою справились лишь с Божией помощью… И вот – опять! Осада, штурм… зараженная чумная Рига! А затем войска отправятся домой… унося с собой страшную заразу. И снова – горы трупов, снова безвластие и произвол лиходеев, опустошенные деревни и города.

Нет! Никакой осады! Никакого штурма… Нет…

– Что толку сжечь один корабль? – между тем продолжала гулящая. – Их уже много, больных… Я видела… я знаю…

– Отчего же не донесешь?

– Боюсь, – честно призналась девчонка. – Вдруг скажут, что я – ведьма. Сама же их и околдовала.

Никита Петрович задумчиво покивал. Вот тут эта рыжая была права – вполне могли обозвать и ведьмой, за такие-то вести, подвергнуть пыткам, казнить…

– Вот тебе деньги… Четыре риксдалера… Держи, держи, что смотришь?

– Господин… А мы не пойдем к тебе? – в карих глазах промелькнула обида и сожаление.

– Я сейчас пойду на службу… А куда ты – того не ведаю, – улыбнувшись, Бутурлин потрепал девушку по щеке. – А ты скорей уходи из Риги. При первой же возможности, поняла?

– Ага… – рыжуха тоже заулыбалась, улыбка у нее оказалась удивительно ясной, как солнышко, вдруг выглянувшее из-за тяжелых дождевых туч.

Во всех подробностях доложив коменданту Риги о судовых росписях, славный риттер фон Эльсер тотчас же запросился в дело – совершить очередную лихую вылазку, и чем скорее, тем лучше.

– Пусть враг знает – мы не сдадимся ни за что!

– О рейде – поговорим чуть позже, – усмехнулся генерал Делагарди. – Сейчас же я попрошу вас остаться, майор. Я нынче собираю всех, причастных к обороне… Чуть-чуть обождите… Могу предложить кофе или чай.

На совещании, состоявшемся в Рижском замке примерно через час после доклада Бутурлина, выступил один человек – карантинный врач, и много времени доклад его не занял.

– В городе – моровая язва, – просто сказал доктор. – Болезнь пришла с юга, с кораблей, и распространилась в порту…

– В порту! – кто-то грустно хмыкнул. – Не такой уж и большой город наша Рига. Еще и русские вот-вот на штурм пойдут…

– А может, не пойдут? – вдруг встрепенулся Никита Петрович.

Тряхнув пышным завитым париком, командующий посмотрел на него с изумлением:

– Что вы сказали, майор?

– Я про болезнь, про заразу… – ничтоже сумняшеся продолжил Никита Петрович. – Если русские узнают о ней – думаю, никакого штурма не будет! Я б на их месте вообще снял осаду и убрался подальше от рижских стен. Мор – он ведь не разбирает, кто русский, кто немец, кто швед… Всех подряд косит, невзирая на лица и звания.

– А ведь наш славный фон Эльсер прав! – подумав, одобрительно кивнул Делагарди. – Бог насылает на нас мор… Но хоть от войны мы избавимся! Неизвестно, правда, что хуже…

– Надо сделать, чтоб об этом узнали русские. И – как можно скорей, – буравя Никиту глазами, промолвил генерал-майор Хорн, начальник разведки и контрразведки. Узкое, желтоватое лицо его, с небольшими усиками, выглядело до того бесстрастным, что напоминало восковую маску.

– Вот-вот, – комендант скривил губы. – Позаботьтесь об этом, господин генерал-майор.

– Капитан узнал про сокровища от своего человека в Риге, цирюльника. Тот и передал карту. Он имел дела с братством, этот цирюльник… и служил Капитану, да.

Потянувшись, Марвин отвернулся от бьющего в глаза солнца и посмотрел на море. Налетевший ветер трепал редкие клены, срывая багряную листву, гнал на берег сияюще-синие, с белыми барашками, волны, шумно набегающие на золотистый песок длинными пенными языками. Один из таких языков добрался дальше других, лизнув босые ноги Марты. Девушка взвизгнула:

– Да уж, водичка нынче не для купания – осень, – прищурившись, засмеялся отрок.

– Можно подумать, лето теплее было!

Беглецы устроились у подножия длинной песчаной дюны, просто уселись на остов старой развалившейся лодки, видимо, принадлежавшей местным рыбакам. Оба – и Марвин и Марта – выглядели сейчас одинаково – как два братца! Да, да, Марта вновь обрядилась в мужскую одежду, сменив на нее свое рваное платье. Одежку нашли в разграбленной рыбацкой деревне, черневшей на фоне рассветного неба скелетами сожженных домов. Кто это сделал – русские ли, шведы или просто разбойники вроде шайки Лихого Сома – бог весть, война есть война, могло быть всякое. Девчонка не привередничала – куда уж! – обрядилась в то, что нашли. Узкие штаны, широкая полотняная рубаха, да старая соломенная шляпа на голове. Поверх рубахи – облезлый шерстяной жилет – кацавейка, – подбитый ватой, лезущей изо всех прорех. Такой вот оборванец получился.

Марвин, в узеньком своем кафтане доброго немецкого сукна, выглядел куда приличней, особенно Марта завидовала его башмакам – сама же надела на ноги, что нашла – какие-то странные бесформенные чуни. Впрочем, спасибо Пресвятой Деве и на том.

Подумав, беглецы решили податься на север, в Пернов или даже в Ревель, и там, продав иконку, приобрести снаряжение и нанять добрый рыбацкий баркас до Эзеля.

– Как, повтори, называется место? – потянувшись на солнышке, Марта скосила глаза. – Ну, про которое ты случайно услышал?

– А-а! Каали. Это неподалеку от Аренсбуга, я ж говорил, – закатав штаны, мальчишка подошел к морю.

– Ой-ой! И впрямь – холодновато! Там круглое озеро – так и зовется – Чертово. Говорят, когда-то давно с неба упал большой камень. Ударил в землю, пробил – на том месте и образовалось озерко. Я слыхал, именно об этом местечке капитан толковал с Пронырой Юханом. Прикидывали, как ловчее добраться.

– Вот и мы доберемся, – усмехнулась девушка. – А там поглядим. Сами-то, без карты, вряд ли что отыщем… Но дождемся твоих лиходеев, а там…

– Никакие они не мои, – Марвин обиженно надул губы. – Говорил же – с голодухи к шайке пристал. Кабы и не ты – так все равно сбежал бы!

– А почему вы Сома Капитаном зовете? – поднявшись на ноги, девушка примиряюще погладила паренька по руке.

Отрок хлопнул ресницами:

– Какого еще Сома? Ах, Петера… Так, потому и зовем, что у него много имен. А Капитан – потому что когда-то по морям хаживал…

– Пиратствовал – лучше сказать!

– Пусть так. Он любит о том рассказывать. Особенно – когда выпьет.

– Эх, сейчас бы покушать чего! – глядя на море, Марта мечтательно прищурилась, темные локоны ее трепал ветер, щеки раскраснелись, большие жемчужно-серые глаза сверкали предчувствием чего-то невероятно хорошего, что вот-вот случится, и случится обязательно, просто нужно приложить немножко усилий, совсем немножко, чуть-чуть…

Марвин невольно залюбовался своей спутницей – все же ушлая девчонка была невероятно хороша собой! Красавица, что и говорить! За последнее время (проведенное в компании с русским шпионом Никитой Пьетровитчем) Марта еще больше похорошела, немного раздалась в бедрах, да и грудь чуть-чуть подросла, так что сейчас – даже в мужском платье – ее вряд ли кто принял бы за юношу… ну, разве что издали.

Похищенную у Лихого Сома иконку – судя по окладу, очень даже ценную – ушлая девушка зашила в пояс, который носила под рубахою, никогда не снимая. Вот и сейчас пояс тот был накрепко обвязан вокруг чресел. А как же! Продав иконку, можно было выручить немалые деньги!

Закатав штаны до колен, девушка вошла в воду, склонилась, умывая лицо. Следом за ней, перекрестившись, подался и мальчишка…

– Искупаться бы сейчас… А лучше – в баньку! – брызнув на своего спутника морскою водицей, мечтательно протянула Марта. – Случалось ли тебе, друг мой Марвин, бывать в русской бане?

Осторожно промыв водою глаза, парнишка испуганно отмахнулся:

– Да, хвала Пресвятой Деве, не довелось. Но я много про то слышал. В банях русские обычно хлещут себя прутьями до крови! Брр… И там ужасно жарко, многие даже сходят с ума.

– Ну… Одного я такого вижу!

Расхохотавшись, Марта оглянулась на берег… и вдруг, резко схватив Марвина за руку, присела в воду едва ль не с головой!

– Вон там, за дюнами… Видишь?

– Вижу… – подросток напряг глаза. – Всадники. Похоже, что скачут сюда.

– Да не похоже, а точно – сюда. Не по наши ли души, а?

Марвин нахмурился – когда всадники подъехали к самой кромке прибоя, он четко их разглядел, узнав бывших своих соратников по лихим и кровавым делам.

– Сом! – всмотревшись, Марта покусала губы. – Как думаешь, они нас узнали?

– Даже если и не узнали – будут жда

ть, когда выйдем на берег. Ведь не просто же так они сюда приперлись?!

В словах паренька определенно имелся резон, и девчонка согласно кивнула. Волны бликовали на солнце, и с берега вряд ли можно было хорошо рассмотреть лица невольных купальщиков… однако в холодной воде долго не высидишь, нужно что-то делать, и как можно быстрей! Впрочем, пока что беглецы почти совсем не ощущали холода – не до того.

Настороженно глянув по сторонам, Марта кивнула на черневший к северу мыс, вдающийся в море на пару сотен шагов. Редкие сосны царапали небо своими колючими кронами, подлесок – можжевельник и папоротники – тоже не казался таким уж густым, однако же – выбирать не приходилось. Там, на мысе, имелся хоть какой-то шанс затаиться, уйти… Хоть какой-то.

– Марвин… ты плавать умеешь?

Не говоря больше ни слова, оба быстро поплыли к мысу, стараясь поднимать как можно меньше брызг и вообще не привлекать внимание. Может, не заметят?

Ну да, не заметят! Напрасно надеялись. Заметили! Насторожились… Повернули к мысу коней, поскакали…

– Вот дьявол! – оглянувшись, сплюнула Марта. – А ну, брат, поднажмем.

Холодная морская вода забивалась в ноздри, не давая дышать, вымокшая одежда тянула вниз, к песчаному дну… хорошо еще обувь на бегу осталась…

Берег между тем приближался – еще немного, и Марта почувствовала ногами дно… Обернулась, подбодрить отставшего сотоварища… И удивленно свистнула – из-за мыса показался корабль!

Бутурлин сдался в плен сразу же, едва только отстал от рейтаров. Те, с ходу прорвав оборону врага, собирались пройтись лихим рейдом по русским тылам, и, верно, то у них и вышло бы… а может, и нет, тут, как бог даст – военное счастье изменчиво.

Резко осадив коня, «фон Эльсер» соскочил в траву, сделав вид, что осматривает переднее копыто.

– Что такое, господин майор? – тут же обернулся холеный рейтарский ротмистр. Черненая кираса его сверкала на утреннем солнце, глаза сияли азартом и предвкушением схватки. Черт возьми – настоящий солдат!

– Скачите, я нагоню, – махнув рукой, риттер принялся поправлять седло, делая вид, что садится.

Ротмистру этого оказалась достаточно – ну, небольшая задержка, с кем не бывает? Пришпорив коня, рейтар тут же умчался, и Бутурлин внимательно огляделся по сторонам. Уж конечно русские давно заметили их небольшой отряд. Заметили и, несомненно, преследовали, по всем прикидкам Никиты Петровича, казачий или татарский разъезд должен был вот-вот показаться из-за кустов.

Ну, да вот он! Из-за кустов наметом выскочили драгуны в кирасах и польских высоких шлемах. Лихие усачи из вооруженных по европейскому образцу полков «нового строя». Грозно сверкнули обнаженные палаши, послышались выкрики, кто-то пальнул из пистоля.

– Сдавайтесь! – закричал по-немецки вырвавшийся вперед всадник в щегольском шлеме с тонкой серебряною насечкой. – Сдавайтесь, вы окружены!

Выкрикнув, щеголь взвил коня на дыбы, выхватив из седельной кобуры пистолет:

– Да сдаюсь я, сдаюсь, – устало отозвался Никита Петрович.

Дождавшись подъехавших драгун, вражина осадил коня и спешился:

– Я – капитан Дитрих фон Ашбах! Вашу шпагу, сударь.

– Возьмите… – с изящным поклоном лоцман передал клинок и представился: – Риттер Эрих фон Эльсер, майор королевской пехоты.

– Очень приятно. Не соблаговолите ли пройти с нами, господин майор?

Не очень-то легко оказалось уговорить капитана Ашбаха отвести пленного в главный штаб! Лень тому было – и все тут. Лишь после второй совместно распитой баклажки бравый драгун покладисто махнул рукой:

– А, черт с вами, Эрих. В штаб так в штаб. Сейчас прикажу – доставят. Шнапс еще будете?

– Ну, как знаете. А я выпью. За нашу победу выпью… Не за вашу! За славного государя Алексея Михайловича!

Сложное царское отчество иностранец выпалил без малейшей запинки, по всему чувствовалась тренировка, видать, немало уже за государево здоровье выпил.

– Ну, а на ход ноги?

Еще и все русские тосты знал, аспид!

– На ход ноги – давай, – вздохнув, согласился Бутурлин.

Выпив, Никита Петрович крякнул и, занюхав шнапс рукавом, хлопнул собутыльника по плечу:

– Ну, прощайте, господин капитан! Бог даст – свидимся… Эй, парни! Вяжите же мне руки. Раз уж положено, ага…

Командующий полками «нового строя», любимец царя, генерал Авраам Лесли узнал Бутурлина сразу же.

– Никита Пьетрович? Х-ха! Все-таки ушел, черт лихой! Небось, принес много важных сведения? Дай, дай, я тебя обниму…

Храбрый, далеко уже не молодой, шотландец не признавал париков, предпочитая обходиться собственной шевелюрой, вполне еще пышной, хоть и седой. Среднего роста, сухонький и подвижный, генерал не отказывал себе в красивой одежде и драгоценностях.

Вот и сейчас сэр Лесли обрядился в модный темно-синий кафтан дорогого английского сукна с золотыми пуговицами и голубыми шелковыми вставками. Кафтан дополняли ажурный брабантский воротник, стоивший, как небольшое стадо, широкие, с золотой нитью, штаны до колен и скрипучие, дивной свиной кожи, ботфорты. Правое плечо генерала пересекала алая перевязь, богато расшитая золотом, на перевязи болталась тяжелая боевая шпага в потертых ножнах и с простым, без всяких украшений, эфесом. По всему чувствовалось – Лесли был изрядный рубака, хоть и возрастом уже – увы! Зато опыт, опять же.

– Да развяжите же ему руки, ага… Ах, Никита, Никита… Ха! Ты что, выпил, что ли?

– Да маленько принял, – растирая затекшие запястья, скромно потупился лоцман. – Холодно же – чай, не лето уже.

– Да уж, нынче такое лето было, что хуже всякой зимы… – похлопав лоцмана по плечу, сэр Лесли вновь принюхался. – Яблочную водку пил, что ли?

– Я даже знаю – у кого! Ну, нынче яблок много… Господи! Сам государь тебя видеть желает, – вдруг спохватился генерал. – Так и наказал всем – буде дворянский сын Бутурлин объявится, так чтоб немедленно пред его светлейшие очи доставили… Так что готовься! Идем… Вот прямо сейчас же идем.

Государь принял Бутурлина без лишних церемоний, по-походному, в разбитом на берегу Даугавы шатре. Простая круглая шапка, узкий кавалерийский кафтан – чюга, тяжелая сабля на поясе – царь нынче больше напоминал воеводу, нежели мудрого и богобоязненного правителя.

– Государь… – отвесив поясной поклон, благоговейно прошептал Никита Петрович.

Царь пригладил рыжеватую бороду, хмыкнул:

– Рад, что жив. Ну, все, все, выпрямляйся уже. Докладывай!

Услыхав о моровой язве – чуме, Алексей Михайлович побледнел и, не сдерживая охвативших его чувств, хватанул кулаком по столу, отчего последний, жалобно скрипнув, и развалился – такой уж силы вышел удар, молодой государь был парнем не слабым!

Да как тут не ударить! Молодой царь хорошо помнил недавнюю эпидемию, лютый мор, не щадивший никого и охвативший почти всю Россию. Когда все государство пришло в разорение, некому было хоронить, и не погребенные трупы гнили по городам и весям! Кто мог, тот бежал куда глаза глядят, надеясь на чудо. Сам государь со всей своей семьей вынужден был спешно покинуть Москву, уехал в Калязин, укрываясь от моровой язвы за крепкими монастырскими стенами.

Господи… Да неужто и сейчас вот так? Вот, грянет… Опять трупы. Опять опустевшие города и села, всеобщее бегство, безвластие…

Ну, нет! На этот раз – нет… Не выйдет! И черт-то с ней, с Ригою! Уж в следующий раз.

Выпустив пар, Алексей Михайлович тут же успокоился – гневлив был да отходчив – и, хмуро посмотрев на Бутурлина, с подозрением прищурил глаза:

– Про мор-то сведения точные?

– Точней не бывает, государь! – истово перекрестился Никита Петрович. – Собственными глазами видал. Рига эта… вымрет скоро… Да и вся Лифляндия.

– Ох, Господи, Господи… грехи наши тяжкие… Что ж, коли так, как ты говоришь… Черт с ней, с Лифляндией… А на Русь мор не пропустим! Велю заставы крепкие… чтоб никого… Чтоб… Эй, кто там есть? Стольники! Совет! Всех на совет… сегодня же, сей же час!

Несмотря на молодость, государь действовал оперативно и быстро. Предчувствие великой беды заставляло его принимать решения без всякой оглядки на воинскую «честь». И в самом деле – черт-то с ней, с Ригою…

Собрав всех воевод, Алексей Михайлович приказал снять осаду и немедленно отступать.

– Кои будут вражьи вылазки – пленных наказываю не брать! Стрелять всех, трофеев не брать и убитых не осматривать… Афанасий!

– Внемлю, государь! – недавно жалованый боярским титулом Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, воевода Кокенгаузена и царский наместник во всей восточной Лифляндии и Эстляндии, поклонился в пояс.

– После ухода войска по всем границам выставишь засады крепкие. Никого не пускать – не купцов, не беженцев. Ежели упорствовать будут – стрелять нещадно. Стрелять, не рубить – издали. Ты понял меня, Афанасий?

– Понял, государь. Не сомневайтесь – беду великую понимаю и все исполню в точности.

– Да… – выпроводив всех, царь поманил пальцем Бутурлина. – Совсем позабыл спросить… Никита, иконка-то моя – как?

– Ищу, государь, – лоцман потупил глаза. – Знаю, у кого, осталось человечка сего отыскати… чуть задержаться здесь, коли ваша милость позволит…

– Не позволю! – прогрохотал государь. – Не позволю, а прикажу! Ты уж найди иконку-то, сделай милость, Никитушка. А уж язм…

– Найду, государь! Все силы для того приложу. Живота своего не жалея.

Пятого октября одна тысяча шестьсот пятьдесят шестого года от Рождества Христова царь Алексей Михайлович приказал снять осаду Риги. Великая русская армия подалась в отступление, уходя от города не солоно хлебавши. Обрадованные горожане не верили своим глазам! В Домском соборе, в церкви Святого Петра, в церкви Святого Якоба да по всем городским храмам ударили в колокола. Звонкий радостный перезвон поплыл над Ригой, возвещая победную весть. Многие не верили своим глазами и говорили, что сам Бог спас город.

Божьею милостию король Карл Густав в радости подтвердил за Ригой все прежде пожалованные свободы и привилегии, а, кроме того, подарил городу обширную и богатую мызу Нейермилен. Городской герб над крестом и львиной головою украсила корона – за мужество и верность, Рига получила титул второго (после Стокгольма) города шведского королевства, а все члены магистрата были возведены в дворянское достоинство. Все бы хорошо… Только вот чума – она-то никуда не делась!

Что же касается русских, то те продолжали войну, взяв Дерпт, Мариенбург и Нейгаузен, и вынудили-таки шведов заключить трехлетнее перемирие, использованное для укрепления влияния России во всей восточной Лифляндии. Умный и деятельный воевода Ордин-Нащокин принялся строить укрепления, ремонтировать дороги и храмы, а, когда угроза моровой язвы – чумы – миновала, стал приглашать мастеровых людей со всей Прибалтики. На Даугаве-реке по указу царя строилась целая флотилия – для нового наступления на Ригу, был создан монетный двор – чеканили русские деньги. С новой силою продолжились переговоры о переходе курляндского герцога Якоба в русское подданство. Для переговоров этих Афанасий Лаврентьевич намеревался использовать Бутурлина… однако у того было другое задание – поручение самого государя, которое Никита Петрович и бросился исполнять с присущей ему неуемной энергией и смекалкой.

– Не-е-ет! Не бейте, не надо… нет…

– Воды ему, – поудобней устроившись в кресле, приказал бывший «господин майор», а ныне – дворянин тихвинский, лифляндский и новгородский Никита Петрович Бутурлин.

Дюжий стрелец в вымокшей от пота рубахе, кивнув, схватил стоявшую в углу кадку и с размаху окатил водою голого, подвешенного на дыбе человека, в коем русские купцы, торговавшие некогда с Ригой, к своему удивлению, признали бы некоего Юрия Стриса по прозвищу Стриж, арендатора русского подворья близ Риги.

– Не бить, говоришь? – поднявшись на ноги, участливо осведомился Бутурлин. – Больно?

– Больно, господин, – плача, признался Стриж. – Больно…

– И поделом! Это тебе не наших купцов примучивать!

Никита Петрович презрительно сплюнул и, подойдя ближе, схватил бедолагу за волосы:

– Ну? Говорить будешь?

– Так я… я уже всё рассказал, господин! Рассказал… Клянусь Пресвятой Девой!

Сделав знак стрельцу – чтоб ушел – Бутурлин вновь повернулся к пытаемому. Стриса допрашивали в старом овине недалеко от реки, в зоне расположившегося на ночлег стрелецкого полка, отступавшего от Риги без особой спешки.

– Значит, ты посредничал при продаже рижских пищалей русскому полковнику Швакину?

– Аркебуз, господии-н… А нельзя ли ослабить путы?

Пожав плечами, Бутурлин повернулся к двери и громко позвал стрельца:

– Не надо Онфима! – испуганно залепетал Стриж. – Ради Пресвятой Девы, не надо!

Стрелец между тем пришел. Угрюмый такой человечище с густой черной бородой и недобрым взглядом.

– Отвяжи его, – приказал лоцман. – Вроде бы мы с герром Юрием очень даже неплохо беседуем. Верно, господин Стрис?

Бедолага поспешно закивал:

– Так кто продавал пищали?

Лучший Способ Сделать ПОМ-ПОН (бубон) из ниток пряжи своими руками за 5 минут

– Некий… некий Петер Лунд, из Риги… Но я его раньше не знал.

– А вчера? К тебе ведь приходил его посланец?

– Это был просто знакомый… да…

– Нет, нет… я скажу, скажу…

Как многие из местных жителей, Юрий Стрис примкнул к русскому войску в качестве добровольца и подвизался там в ожидании штурма и взятия Риги. Когда же русские подались в отступление, Стрис, как некоторые, не сумел вовремя сбежать… или – не очень-то торопился, и верно, к тому имелись причины.

Его опознали двое бывших приказчиков, ныне служивших в обслуге. Сперва хотели удавить сами, но, поразмыслив, все ж таки донесли, за что Никита Петрович был им весьма признателен, ведь именно через Стриса он сейчас выходил на след Лихого Сома – Петера Лунда.

– Этого Петера… Его все зовут – Капитан… Почему – я не знаю… Да! Да! Это был его человек… тот, что вчера… А вы меня не убьете?

– Сказал же – нет. Ежели все честно расскажешь.

– Так я же – честно!

– И что же хотел Капитан?

– Корабль! – напившись воды из принесенной стрельцом кадки, огорошил допрашиваемый. – Да-да – он искал корабль! Какой-нибудь баркас или струг, способный добраться до Аренсбурга. И соответствующую команду. Ну, чтоб знали – куда плыть.

– Аренсбург… – Никита Петрович задумчиво почесал отросшую бородку. – Это, кажется, Эзель, ага… Что, Капитан вот так запросто выдал, куда собирается плыть?

– Не он сам, господин. Посланец, Юхан. Тот еще прохиндей и болтун.

Это оказалась галера. Ну, какое еще судно, кроме рыбацких лодок, могло столь уверенно идти по мелководью? Темно-красная корма с позолоченною резьбою, две мачты – похоже, матросы собирались ставить паруса. Пока же – у берега – галера шла на веслах, видно было, как по куршее – узкому помосту, проходящему через весь корабль от бака до кормы – прохаживались профосы, надсмотрщики с плетками.

– Туда! Быстрее! – выплюнув попавшую в рот воду, выкрикнула Марта. – Пока не подняли паруса, пока… – Эй, эй, помогите-е-е!

Она тут же принялась кричать, брызгать, махать руками – насколько это было возможно в воде. Сообразив, что к чему, Марвин не стал спорить, тоже заорал что есть мочи:

– Помогите! Тонем! Э-эй!

Их заметили. Галера замедлила ход и медленно повернула – со всей присущей гребным судам грациозностью – так, что не прошло и пары минут, как перед глазами беглецов возникла – словно вынырнула из воды – носовая надстройка судна с двумя медными пушками и надстройкой для стрелков. Там уже бегали, суетились, люди, судя по всему – солдаты, кто же еще – галера ведь военное судно. Кто-то бросил веревку, и Марта уцепилась за нее, словно кошка. Девчонку, а следом за ней и Марвина тут же втянули на бак.

– Кто такие? – уперев руки в бока, не очень-то любезно осведомился господин в богатом камзоле из черного бархата и таких же штанах.

– Мы… местные, рыбаки… – жалобно заканючила Марта.

– Значит, должны знать, где тут мыза Айдарис?

– Мыза Айдарис… – девчонка наморщила нос.

На выручку к ней неожиданно пришел отрок:

– Да, знаем. Это туда, – подросток махнул рукой по левому борту галеры. – Где-то около мили. Но, предупреждаю, там отмель.

– Насчет отмели можешь не говорить… Там вас и высадим, пока же – будете здесь, – круглое, довольно угрюмое с виду, лицо капитана искривилось недоброй улыбкой. – Не вздумайте бегать по куршее – получите плетки! Верно, профос!

– Исполним, господин капитан!

Оставив несостоявшихся «утопленников» на баке, капитан и вся его свита направились на корму, откуда вскоре послышался звон литавр – музыканты задавали темп гребле. Гребцы мерно взмахнули веслами, и галера, набирая скорость, пошла к дальнему берегу, в сторону Риги. Именно туда и указал Марвин.

Кроме самих беглецов, на баке, под навесом надстройки, еще скучала парочка солдат. Один – с прядью седых волос – чистил шлем, второй, помоложе, просто ковырялся в носу да от нечего делать косился на Марту, сразу признав в ней девчонку. Да сложно было бы не признать.

– Эй, красотка! А ты что в мужском платье ходишь? Смотри, сожгут, как ведьму.

– Сжигали уже… Да не сожгли, как видишь, – томно прищурив глаза, девушка одарила служивого самой обаятельной улыбкой, от чего бедолага Марвин аж заколдобился.

– Видишь ли, я помогала брату… А управляться с сетями в юбке не очень-то удобно. Тебя как зовут? А это у вас – галера? А зачем помост? А она и под парусами ходит? Гребцы по очереди гребут? А музыканты зачем? А если вдруг бой – кто победит, галера или парусник, какой-нибудь пинас или флейт?

Дабы уйти от лишних вопросов, ушлая девчонка сама забросала солдатика вопросами, что тому, вообще-то, пришлось по нраву, отвечал служивый охотно, с подробностями.

– Зовут меня Ян, Ян ван Хельман. Я вообще-то голландец, из Амстердама, но давно живу в Данциге. Да-да, мы оттуда идем. На помощь Риге. Это – галера, да. Помост – он не только для профоса с плеткой, а еще и для крепости. Видишь, у галеры как бы два корпуса – один, узкий, на воде, на манер поплавка, и второй, широкий – постея – наложен сверху. На нем и гребцы с веслами, и все такое прочее… Под парусами галера идет, и очень даже быстро – если море спокойное. Ежели вдруг качка – тогда лучше в гавани отсидеться. Вообще, не для дальних походов галера – для боя. Гребцы, да, гребут по очереди. Нет, они не к веслам прикованы, как почему-то многие думают. Смотри, видишь, рядом с рундуками брусья – ну, в них упираются ноги гребцов…

– Ага, ага, вижу! И цепи – к ним.

Похвалив, служивый подсел к девчонке поближе и продолжал, временами облизываясь:

– Гребцы-галерники именуются шиурма. Есть каторжники, пленные, но случаются и добровольцы – жалованье здесь вполне приличное. Года за три на дом можно скопить!

– Ну, да уж – на дом!

– Да-да, именно! Уж можешь мне поверить. Всем гребцам бреют головы, а у добровольцев, видишь – бороды и усы. Кормят сносно, в море – сухари и вода и суп – через день, у берега же – ежедневно. По праздникам мясом дают. Два первые весла от кормы – загребные. Музыканты – задают темп гребли. Всего три смены гребцов, на веслах – только по выходе из гавани и в бою, в походе – под парусами.

– Эх, жаль, я девушка, – вытянув ноги, Марта мечтательно прикрыла глаза. – Нанялась бы в гребцы. Через пару-тройку лет домик бы в Риге купила… А как в бою, очень опасно?

– Да по-разному, – скривился голландец. – Как повезет. Видишь, на галере пушек-то мало. На борта не поставишь – весла. Только на носу да на корме еще. Что же до боя… Я так скажу, когда штиль – тогда только галере и работа. Если же хоть небольшой ветер – любой флейт галере сто талеров форы даст!

Между тем галера замедлила ход и резко повернула к берегу. Там, у перелеска, виднелся приземистый полуразвалившийся дом с крытой камышом крышей. От дома к морю, размахивая руками и крича, бежал какой-то мужчина, судя по одежде – явно дворянин.

Располагавшийся на корме капитан, разглядев мужчину в зрительную трубу, удовлетворенно кивнул и приказал подтянуть к корме разъездную шлюпку, так, что через совсем небольшое время незнакомец уже поднимался на борт, здороваясь с офицерами.

Незнакомец… Ну, для кого как!

– Кажется, этого типа я как-то видела в Риге… Ну да, так! Тот еще тип! Как-то едва меня на рынке не прибил – дорогу я ему не так уступила.

Марвин торжествующе хмыкнул, радуясь, что хоть таким образом наконец-то вернет себе внимание девушки, отвлечет ее от россказней этого чертова голландца.

– Я тоже видал как-то раз. Этот парень тайно встречался с Капитаном!

– Ну, говорю ж… с ним. О чем они там толковали – не знаю, но встречались, да. Как его зовут – не скажу… В разговорах Капитан называл его адъютантом. А в последнее время атаман все ругался – мол, адъютант его обманул, и хорошо бы его того… на тот свет отправить.

– Значит, адъютант, – задумчиво протянула Марта. – Про него мне мой прежний хозяин рассказывал… Адъютанта этого зовут, кажется, Шульце… Да-да – Шульце! На редкость неприятный господин. Так, говоришь, он Сома обманул? Ага…

Галера между тем встрепенулась, подгоняя гребцов, задули в свистки комиты, судно быстро развернулось, оставляя за кормой песчаную линию близкого берега.

– Похоже, мы больше не плывем в Ригу, – Марвин обеспокоенно приподнялся.

– Не бойтесь, – махнул рукой солдат. – Шкипер наверняка высадит вас во-он на том мысе.

– Нам не надо на мысе! Нам надо… Вообще-то, нам на Эзель надо. Ну, или куда-то ближе к нему… Ян, как думаешь, со шкипером договориться можно? Ну, чтоб не высадил…

– Ну-у… – плотоядно осмотрев девушку, голландец шмыгнул носом. – Я, конечно, могу поговорить…

– Поговори, миленький! – девушка умоляюще сложила руки. – А я уж отблагодарю… чем смогу…

– Думаю, этот вопрос мы уладим! – поймав девичий взгляд, многообещающий, бесстыдный и томный, голландец тут же вскочил на ноги и, подмигнув Марте, побежал на корму.

– Кто тут Эгон, лоцман? – зайдя в корчму, сразу же, не таясь, осведомился невысокий белобрысый парень с широким, чуть тронутым оспинами, лицом и свернутым набок носом. Если бы не эти оспины и нос, то парня можно было бы назвать вполне симпатичным, впрочем, похоже, он и так не страдал от отсутствия женского внимания – едва только войдя, сразу же подмигнул хозяйке, да не забыл хлопнуть по попе прошмыгнувшую мимо служанку. Экий весельчак, однако!

– Ну я лоцман, – отозвавшись, Бутурлин ничуть не покривил против истины, он ведь и впрямь когда-то был ломаном… только не на Двине-Даугаве, а на совсем на другой реке.

Кивнув, белобрысый уселся за стол, рядом, и, щелчком пальцев подозвав служанку, заказал пива.

– Говорят, ты можешь помочь с кораблем до Эзеля?

– Вот, – вытащив из-за пазухи небольшой суконный мешочек, посланец Лихого Сома высыпал его содержимое на стол.

– «Солнце удачи», – быстро накрыв монеты шляпой, вполголоса промолвил Никита Петрович. – Двухмачтовая шнява, выходит из Риги сегодня.

– Да, да, сегодня. Ты ж сам говорил, что вам надо быстрей!

– Да… говорил… – посланец озадаченно скривился.

– Я сам сведу вас со шкипером, – оглянувшись по сторонам, продолжал лоцман. – Он доверяет только мне и доставит вас куда угодно, даже может подождать, если надо.

– Уж с ним-то мы сговоримся, – покусав губы, парень быстро поднялся на ноги. – Ты обожди пока… Я сейчас… Я быстро…

– Буду ждать за постоялым двором, в балке. Там такая приметная сосна.

– По рукам. Сговорились, жди.

Разбойники появились быстро: приближающийся стук копыт Бутурлин услышал почти сразу же, как только привязал коня.

– Едут! – негромко бросил он расположившимся в кустам рейтарам – засаде. – Помните, только по моей команде стрелять!

– Помним, господин майор!

За добрую службу царь Алексей Михайлович высочайше подтвердил воинское звание, полученное Никитой Петровичем в Риге, у шведов. Майор так майор – чего уж тут еще думать? Так что, ежели господин Бутурлин вдруг захочет командовать батальоном в полках нового строя – милости просим! Естественно, Никита Петрович сему повороту судьбы был весьма рад… правда, обмыть еще не успел – все как-то было некогда. Вот, как теперь…

За поворотом показались всадники, где-то с полдюжины. Честно сказать, Бутурлин ожидал большего, но Лихой Сом, как видно, решил прихватить с собой лишь самых верных, коли таковые в его гнусной шайке имелись.

Вот он появился, верхом на буланом коне, во всей своей красе! Черная бородища, длинный, распахнутый на груди кафтан, высокие сапоги-ботфорты.

Этого гада нужно было взять живым! Взять и пытать, дознаться до государева сокровища. Вот ведь сволочь – самого царя не побоялся обокрасть! Это же все равно, как у красть у Бога. Ведь царь – помазанник Господа на земле. Тем более такой набожный и благочестивый государь, как Алексей Михайлович. Не-ет, не человек этот Лихой Сом, а исчадие ада! Пусть туда и отправится, но – после пыток. Поглядим… поглядим…

– Ты, что ли, Эгон? – подъехав, осведомился разбойник.

– Я-то – Эгон. А вот ты – Капитан?

– Капитан. Можешь быть уверен.

Лихой Сом пристально всмотрелся в Бутурлина… и вдруг…

– Черт! Да это же… хватай его! Бей!

Узнал! Узнал, сволочина поганая. Да, что и говорить, вернувшись из Риги, совсем перестал за собой следить Никита Петрович – не брился, бородкой оброс… Вот и признал его лиходей! Смотри-ка, памятливый… Да что там памятливый – времени-то с верфей прошло не так уж и много.

Взвился на дыбы конь. Сверкнула в руке разбойника широкая абордажная сабля…

Выхватив шпагу, Бутурлин махнул рукой:

Бахнули из кустов мушкеты! Били метко – из седел повылетали почти все. Один только – тот самый, кривоносый – пытался сбежать, да и того живо стреножили, накинув аркан…

Атаман же… или, как его звали в шайке – Капитан, – со всей неистовой злобой налетел на Бутурлина. Ударил. Сверху, с коня… Невиданной силы вышел удар! И, будь клинок подлиннее – не абордажная бы сабля, обычная! – худо бы пришлось Никите!

А так все же успел отпрянуть, едва цапанула сабелька вражья плечо, самым кончиком раскровянила… Тут подоспел и выстрел!

Грянул… Громко так, на всю балку.

Выронив саблю, Лихой Сом схватился за грудь и, захрипев, повалился с коня… да зацепился ногами в стременах, повис, и испуганный конь, прижав уши, потащил своего хозяина вдаль, по грязной, пришибленной дождями, дороге.

– Господин майор, вы ранены?

– Я же говорил, брать живьем!

– Так, может, он еще и не…

Догнали. Только напрасно надеялись. Тяжелая мушкетная пуля пробила разбойника насквозь. Такие пули корабельный фальшборт раздербанивали на мелкие щепки, какое уж тут жив…

Черт… теперь и пытать некого… Хотя…

– А ну-ка, давай того, белобрысого… Здесь и разложим, ага… Вяжите хоть вон к той сосне!

– Господин майор, вас перевязать бы…

– На, перевязывай… И разложите костер – зачнем пытать.

Под пыткой белобрысый разбойник показал много чего интересного. Никита Петрович наконец прояснил для себя всю ту странную историю с мертвой головой графа фон Турна. Оказывается, старые знакомые Бутурлина – Майнинг и Байс – похитив казну братства «черноголовых», отправили ее с верным человеком на остров Эзель. Вроде бы и не далеко, однако – близок локоть, да не укусишь.

В поисках сокровищ Лихой Сом – Петер Лунд – убил и Майнинга, и Байса, но никакой казны не нашел… Однако один из его людей – цирюльник – все же чуть погодя отыскал карту. И вскоре – был кем-то убит… Неведомым конкурентом Сома?

– Значит, Эзель… – опустив окровавленный нож – сам пытал лиходея, лично, – тихо промолвил лоцман. – Где-то рядом с Аренсбургом… ага… А иконка? Вместо нее мы нашли зашитую в кафтан дощечку…

– Дощечку… – окровавленные губы белобрысого лиходея вдруг растянулись в улыбке. – Так это наверняка та змея! Которая сбежала да парня нашего увела… Она, она и украла, больше некому! Дощечка, говорите? О-хо-хо!

– Та-ак… – протянул Бутурлин. – А ну-ка, подробнее! Что еще за змея?

Голая Марта сидела в железной клетке в подвале епископского Аренсбургского замка, подтянув коленки к груди и обхватив их руками. Всю спину ее пересекали кровавые полосы – следы плети. Саднило, но не так, чтобы уж очень, терпимо – палач пожалел, бил вполсилы, а может, именно так ему и приказали бить.

Сквозь маленькое окошко под самым потолком струился дневной свет, снаружи шел дождь, и здесь, в подвале было холодно и сыро. Узница почему-то ощутила это только сейчас, под утро, как только хоть немного пришла в себя.

Поежившись, девушка вытерла рукою глаза. Нет, она уже не плакала, не рыдала – что толку плакать, когда надо думать, как отсюда выбраться? Соображать… а для начала настроить мозги так, как надо – успокоиться, вспомнить что-то хорошее… А что выходило хорошего к этому дню? Да почти все… и, самое главное, догадались – драгоценную иконку припрятали в тайном месте. Авось, пригодится еще! Еще бы Марвину удалось уйти… Ну, тут пока не узнать – похоже, он сбежал все-таки. Если так – есть какая-то надежда. Впрочем, она всегда есть.

Поначалу все складывалось удачно. С солдатиком-голландцем Марта уединилась в особом помещении на середине судна. Оно называлось красиво и вкусно – таверна, – только вместо вина и пива, там хранились паруса и большой брезент, коим на ночь корабль закрывали от непогоды

. На нем и… Потом заглянул и шкипер – улыбнулся – девка красивая! – и, сделав свое дело, разрешил остаться до Эзеля.

Марвин принял все это, стиснув зубы, однако вслух ничего резко не высказал, понимал – его ушлая спутница все делала правильно. По крайней мере, пока беглецам везло: и от погони ушли, и до цели добрались. Выйдя с утра, галера уже после полудня бросила якоря в гавани славного города Аренсбурга, центре Эзель-Викского епископства. Сам город, расположенный вокруг старинного рыцарского замка, как и весь остров, давно уже принадлежал Швеции, о чем красноречиво свидетельствовал синий с золотым крестом флаг, развевающийся над серыми башнями замка.

Сразу за городскими стенами начинался лес, пылавший багрянцем и золотом, вдоль широкой дороги тут и там виделись сжатые поля – стерни, и луга, все еще полные высоких медвяных трав. Еще стояло тепло, пусть уже и не летнее, на лугах паслись коровы и овцы, и белоголовые пастушки, закинув ногу на ногу, лежали в траве, наигрывая на дудочках. Один из таких пастушков и показал дорогу к деревне Каали, к Чертову озеру, образовавшемуся после падения небесного камня.

Марта и Марвин спокойно шагали позади небольшого каравана, возглавляемого тем самым типом, что поднялся на галеру в заливе. Звали его Вальтером Шульце, и со шкипером его связывали какие-то общие дела, вернее сказать – дело. Какое именно – Марте стало понятно сразу, как только Шульце принялся расспрашивать про дорогу на Каали. Расспрашивал всех: моряков, гребцов, а потом, когда причалили – местных.

Марта услышала, она вообще старалась держать на контроле всех незнакомцев, вдруг оказавшихся рядом. Стало ясно, как божий день – Шульце и шкипер явились за сокровищами «черноголовых». Что ж… тем лучше! Осталось лишь незаметно следовать за ними, а там… А там как повезет!

– Что-нибудь да придумается, – подмигнув Марвину, девушка натянула на ноги бесформенные башмаки из лошадиной кожи – подарок шкипера – и, выждав некоторое время, зашагала следом за отрядом Шульце. Позади шлепал босиком Марвин. Впрочем, особых неудобств он не испытывал, в те времена бедняки ходили босыми с начала весны и до самой глубокой осени.

Как все хорошо начиналось! Просто славно. Даже солнышко выглянуло, припекло, и встретившие по пути пастушки угостили беглецов молоком, хлебом и сыром. Красота! Чего не идти-то?

Только вот Шульце оказался хитрее, чем думали! Оказывается, он давно заприметил Марту, вспомнил, что встречал ее в Риге. Узнал. И задумался – зачем простой рижской девчонке Эзель? Тем более – сейчас, когда осада снята и никакой угрозы рижанам нету… Черт ее знает – зачем… но на всякий случай хорошо бы проследить – очень уж не любил господин Шульце всякие непредсказуемые сюрпризы. Особенно – в таком важном деле.

Вот и проследили. Вернее сказать – выследили!

Каали оказалась небольшой, в три дома, деревней, скорее даже – хутором, и хутором богатым. Добротные, сложенные из серых камней дома под тростниковыми крышами, невысокие каменные заборы, ветряная мельница на невысоком холме. Кругом – непроходимый лес, заросли ивы, папоротника и малины, да еще – болота. Над болотом с унылым курлыканьем собирались в стаи журавли… или аисты.

– Вообще-то, наверное, аисты, – задрал голову Марвин. – Ведь не зря ж местные называют остров – Курессааре, что значит – Земля аистов.

– Аисты, не аисты, – осматриваясь, Марта махнула рукой. – Я вот думаю, не зарыть ли нам иконку? Ну, на время, пока мы здесь… где-нибудь рядом. А то мало ли что случиться может?

Иконку припрятали под большим валуном невдалеке от мельницы, у кривой приметной сосны. Спрятали и зашагали дальше… Правда, уж долго идти не пришлось… Схватили!

Марта отбивалась, выкручивались, да и ее юный спутник тоже оказался не лыком шит – вырвался и, кажется, убежал, если не поймали…

Красавчик Шульце – в этой компании он был за главного – даже времени на разговоры не тратил, просто махнул рукой:

Но тут возразил шкипер, плечистый бородач лет тридцати, с некрасивым плоским лицом, но, кажется, с добрым сердцем. Ой не зря Марта его ублажала, ой не зря!

Нет, предложить отпустить девушку на все четыре стороны он не решился, но…

– Зачем убивать самим?

– Что? – Шульце недоуменно вскинул голову.

– Просто отдадим ее епископу, – ухмыльнувшись, глухо пояснил моряк. – Видишь ли, Вальтер, нынче на Эзеле – неурожай. Ищут виновных. Им бы очень пригодилась такая вот юная ведьмочка! Пытали бы ее при всех, а потом казнили бы. Народу эти зрелища нравятся.

– Знаю, что нравятся. Эх, Карл… жестокий ты человек! Ладно, – посмеявшись, Шульце махнул рукой. – Свяжите ее… на обратном пути отдадим в замок. Попомнит свою корзинку, тля!

Связали… Ее одну! Без Марвина! Значит, что же – убежал-таки парень? Или… застрелили? Выстрелы ведь были слышны… Спросить бы – да как? Связав, пленницу бросили на телегу да сунули в рот кляп.

Всего же на телегу погрузили восемь мешков! Восемь мешков золота. Пропавшая казна братства «черноголовых». Точнее – украденная казна. Теперь она принадлежала этому хлыщу Шульце… А где же, черт возьми, Лихой Сом? Что, так просто сдался? Или… или нет уже в живых старого лиходея? Так тоже могло случиться, вполне…

Темнело. Накрапывал мелкий дождь.

– Поторапливайтесь! – потерев руки, Шульце подогнал напарников. – «Пестрая медуза», верно, уже в гавани.

– Думаю, да, – согласно кивнул шкипер. – Ты все же решился плыть так далеко?

– Отсижусь некоторое время, брат Карл! Слишком уж тут как-то нервно… А там – поглядим.

Ну, что тут было думать? Уши-то Марте не заткнули, в отличие от рта – и девчонка все прекрасно слышала. Поняла – завладев сокровищами, Шульце намеревался скрыться в какой-то далекой стране. Интересно – в какой? Куда направлялась «Пестрая медуза»? И что это за судно вообще?

– Что, не спится, красавица? – лязгнув дверью, в темницу спустился дюжий палач – брат Готлиб – доверенное лицо епископа.

Хотя… наверное, этот тучный хмырь с красным лицом вечно пьяного золотаря вовсе не был палачом, а подвизался каким-нибудь пастором или еще кем-то. Однако же в мастерстве ката ему было не отказать – Марта ощутила это в буквальном смысле слова на своей шкуре!

– Ну, что? – усевшись на поставленный перед клеткой чурбан, брат Готлиб зябко потер руки. – Холодновато тут у тебя…

– У меня? – не выдержав, фыркнула пленница. – Скорее – у вас. В гости я к вам не напрашивалась.

– Это уж да – не напрашивалась, – тюремщик покладисто кивнул. – Так ты здесь не долго и пробудешь. Просто признайся в том, что путем колдовства лишила весь остров половины урожая!

– Да зачем же мне это, а? – разведя руками, удивленно воскликнула дева. – Зачем?

– Зачем – после придумаем, – откровенно разглядывая обнаженную ведьмочку, брат Готлиб невольно заулыбался. – Вообще, все подробности – позже. Вначале ты сознаешься в главном – в колдовстве.

– А если ты не сознаешься даже под пытками – значит, ты и есть ведьма! – наставительно произнес здоровяк. – Ибо, ежели человека, особенно если это женщина, даже жестокие испытания не заставляют сознаться, значит, не иначе, как ему помогает сам дьявол. Вот как тебе!

– У тебя большие соски, – плотоядно улыбаясь, продолжал брат Готлиб. – Ты вскармливаешь своим молоком нечистую силу. И вон, у пупка, родинка… и на плече… и на спине еще… Завтра, при судьях, мы проткнем их иглами…

– Дядечка, миленький! Не надо мне ничего протыкать! – упав на колени, взмолилась пленница. – Ты уж мне помоги, сделай милость… а я… я уж все, что тебе надо… все, что смогу… Я во всем, во всем сознаюсь… Только ты вели мне поесть принести… и попить… и еще одежку какую-нибудь. А то я вся замерзла, вон какая холодная… дотронься сам… посмотри…

Похоже, ничто человеческое было тюремщику не чуждо. Поднявшись на ноги, он протянул руку сквозь прутья клетки… потрогал ведьмочку за плечо… погладил по спинке… облизнулся…

– Ах, брат Готлиб… ты такой сильный… – облизав пересохшие губы, прошептала Марта. – Я так люблю сильных мужчин…

– Ах, дщерь! – отскочив, неожиданно возопил здоровяк. – Искушаешь? Ну, поглядим… ну-ну…

Выхватив из-за пояса плеть, он ураганом ворвался в клетку и принялся охаживать несчастную девушку, бил не разбирая куда…

– Да я… нет. Нет… не над… Ты же полон святости, брат Готлиб… не так? – перехватив занесенную над собой руку, Марта отважно заглянула экзекутору в глаза, прижалась упругою нагой грудью.

– Так… – словно заговоренный, тюремщик опустил плеть… Вот уж и впрямь – дьявольское наваждение!

– А раз так… то если ты сейчас овладеешь мной – то и я приобщусь к святости… Так?

Хитрая девушка еще сильнее прижалась к тюремщику всем своим трепещущим истерзанным телом.

Брат Готлиб все же был живой человек… не содомит, ничуть…

Ах, каким жарким поцелуем наградила его Марта! Еще бы… ведь от этого сейчас зависела ее жизнь.

– Вон там, в углу, солома… Выпусти меня… И вели… еду и одежду…

– Велю… сам принесу, ага!

Поддался брат Готлиб на женские чары. «Поплыл». Сбегал. Принес. Простое серое платьице и целую корзинку еды. Ворвавшись в клетку, схватил пленницу за руку, вытащил, бросил на солому, сам не свой от охватившей его страсти…

– Ложись, брат… я сама сделаю всё… Вот повернись-ка… Ах, какой ты…

Марта саданула тюремщика чурбаном по башке! Как и сумела поднять? Впрочем, не такой уж он оказался тяжелый. Не тюремщик – чурбан. Брат Готлиб – тот как раз тяжело осел после удара… Но ничего такого – сердце билось…

Что ж! Теперь дело за малым.

Живенько натянув платье, девчонка бросилась к двери… И застыла при виде вошедшего человека в длинном бордовом плаще и черной широкополой шляпе.

– Ну, здравствуй, краса моя, – сняв шляпу, галантно поклонился вошедший. – Похоже, я вовремя…

– Эрих? Тьфу… Какой Эрих? Никита! Никита… ты?

Взвизгнув от счастья, Марта бросилась Бутурлину на шею…

– Ты… как здесь? Ты…

– И я рад тебя видеть, – успокаивая, Никита Петрович с нежностью гладил девушку по спине. – Исхудала, бедняжка… ишь… Ничего, подкормим… иконка царская где?

– Да-да… Государь Алексей Михайлович очень о ней беспокоится. Собственно, я из-за нее и…

– Верну, – шмыгнув носом, уверила Марта. – Спрятана. Я покажу, где… Правда, есть еще один мальчишка…

– Если ты о Марвине – так именно он меня сюда и привел.

Великий государь Алексей Михайлович принял Бутурлина в ратуше только что отвоеванного у шведов Дерпта – древнего русского Юрьева.

В походном верховом кафтане – чюге, накинутом поверх зипуна, с непокрытою головой, царь махнул рукой рынде:

– Дворянский сын Бутурлин, говоришь? Пропустить.

Войдя, лоцман поклонился в пояс:

– Ну? – Алексей Михайлович нетерпеливо притопнул ногой, обутою в сапог зеленого сафьяна. – Порадуешь чем, Никита?

– Вот! – выпрямив спину, Никита Петрович вытащил из кошеля иконку в золотом окладе – список Тихвинского образа Божьей Матери – и благоговейно протянул царю. – Вот, государь…

– Уважил… – поцеловав икону, государь осторожно положил ее на длинный, покрытый синим сукном, стол. – Ой, уважил, Никитушка… Проси чего хочешь! Только полковника не проси – пока тебе и майора хватит. «Нового строя» полков ведь не напасешься, верно? А вот насчет землицы…

– Я не за себя, государь… – потупив было взор, Никита Петрович дерзко вскинул голову. – Девица одна есть, немецкой лютеранской веры… Она образок сей спасла и для тебя, государь, хранила… Без нее б… не знаю, как было!

– Девица, говоришь? – прищурился царь. – Немка? Ну… немцев нам много служит верой и правдою. Вот хоть Лесли, генерал…

– И она… верой и правдою… Ей бы, государь, землицы чуток где-нибудь возле Юрьева… А то издержалась вся…

– Землицы, говоришь? Ну-у… у Юрьева, положим, не дам – вся расписана… – Алексей Михайлович задумчиво погладил бороду. – А вот возле Царевича-Димитрова – дам!

– Это у Кокенгаузена…

– Да, да. Там. Воеводой там – Ордин-Нащокин, добрый твой знакомец. Вот к нему и поезжай. Опосля в приказе поместном землицу по слову моему уладишь.

Землицы Марта получила изрядно, в чем ей немало помог Никита Петрович, после всего вновь отправившийся пред ясные царские очи за новым заданием. Правда вот, крестьяне за время войны почти все поразбежались, да мельница и сам господский дом требовали ремонта… Чем и должен был заняться назначенный управляющим Марвин, не устающий вздыхать о полном разорении. Однако же доброе настроение новоявленной помещицы нынче не могло испортить ничто!

– Это ничего, что разор, главное ведь – земли! А земли тут, друг мой, немало – и по ее количеству я нынче могу запросто претендовать на баронский титул!

– Да, я женщина, и не вдова! Но ведь тут особый случай, – убежденно пояснила девчонка. – Его величество русский государь пожаловал здешние земли именно мне, о чем имеется грамота. Война рано или поздно закончится, и тогда…

– И тогда, ежели Кокенгаузен останется в новых пределах России – то все хорошо, – усмехнулся мальчишка. Все ж он умел иногда рассуждать по-умному – нахватался у своей доброй подружки. – А если по мирному договору Кокенгаузен и все земли вновь вернут Швеции?

– Тогда будем судиться! – Марта хмыкнула. – Ну… половину землицы я, конечно, верну прежним хозяевам… даже, может быть, две трети придется отдать. Но титул-то будет! Останется… А с титулом можно и замуж… я знаю за кого… Да! Марвин! Как только заключат мир, отправишься в Ригу.

– За модными шляпками?

– И за ними тоже. А заодно заглянешь в порт, на таможню. Узнаешь, что за кораблик такой – «Пестрая медуза». Кто капитан да куда отправился?

БУБОНЫ СВОИМИ РУКАМИ